Внизу, вдоль пристани, располагались склады, бараки, одна таверна. Там же швартовался и «Вейрин». Баржи и буксиры каравана бросили якорь в величественных коричневых водах реки. На противоположном берегу находилась железнодорожная станция, куда с запада поступали товары для Рогавики… до его появления здесь. В миле отсюда располагался поселок. На некогда дикой местности теперь вздымались знамена, купола палаток в лагерях, окруженных обозными повозками и пушками. Это были его отборные войска, бароммианская кавалерия, рахидианская пехота, пушкари и инженеры, чье мастерство во всем мире считалось непревзойденным.

И все же они в этой местности казались затерянными. По мере его продвижения по этой стране все здесь менялось. Ровная земля долин переходила в холмы, длинная трава сменялась короткой, время от времени появлялись небольшие рощицы. Все это каким-то непонятным образом удлиняло расстояние, еще больше усиливая впечатление чуждости. Сегодняшний день был холодным, сумрачным, серым. Сквозь черные лохмотья облаков на землю струился сероватый свет стального оттенка. Порывы ветра приносили одинокие капли дождя. Попадая на кожу, они вызывали жгучую боль.

Агент Инил эн-Гула заметил:

— Да, вы были правы, река действительно образует здесь границу. К востоку живет народ Улгани, а на западе — Хервар.

«Хервар. Донья». Сидир стиснул зубы.

— Но это исключение, — продолжал Инил, морщинистый желтокожий мужчина, знающий жизнь в основном по книгам, он был откровенно напуган войной. Несмотря на это, он не мог отказаться от разговора с человеком из цивилизованного мира. — Как правило, территории различных народов не имеют четких границ.

Сидир, используя любую возможность, пытался понять северян, он постоянно спрашивал о них Донью, но каждый раз что-то ускользало от него, и вдруг понимал, что ошибается, потому что никогда не был уверен, что мысль, пришедшая на место предыдущей, ошибочной, также не будет неверной.

Последняя фраза Инила удивила Сидира, и он очнулся от своих воспоминаний:

— А я думал, что племена превращаются в фанатиков, когда начинают сражаться за свободу своих территорий, — заметил он.

— Это так, вы правы, Главнокомандующий. Вот почему Империя совершает ужасную ошибку.

Сидир оборвал его нетерпеливым жестом.

— Фанатики подобны засохшим тростинкам. Они не гнутся, а лишь ломаются.

— С жителями Рогавики дело обстоит иначе. У них нет руководителей, которых вы могли бы силой принудить заключить мир.

— Я знаю. Это даже лучше для нас. У изолированных друг от друга индивидуумов отсутствует взаимная поддержка — та паутина долга, обязанности и страха, что тебя застыдят как труса или накажут как предателя, — отчего организованные группы начинают оказывать сопротивление. — Сидир вспомнил об инцидентах в низовьях реки — сведения о них приносили курьеры, скачущие на быстрых лошадях, — засады в кустах, убийства под покровом ночи, замаскированные ямы с острыми кольями на дне, засыпанные колодцы, подброшенный в один лагерь глиняный горшок с гремучими змеями… — Я не спорю, они опасные и коварные враги. Но опасны они тогда, когда у них появляется возможность применить свое коварство. Я предпочел бы, чтобы они вдруг стали глупцами и использовали общепринятые методы ведения войн. Но даже если они будут продолжать действовать по-старому, мы возьмем их по частям. Мы примерно накажем одних, чтобы успокоить остальных. А тем временем Фальд будет должным образом охраняться.