— Не этой ночью, — слова застряли у него в глотке. Хотя он умел проявлять обходительность и понимал, что ему следует поблагодарить ее, однако он не знал, как это сказать по-рогавикиански.

Глава 16

Помня, какое впечатление произвел на Донью план Сидира уничтожить всех животных, Джоссерек боялся, что и для ее сородичей это окажется таким же шоком. Реакция людей в Данхезе удивила как ее, так и его. Кое-кто из жителей взорвался от негодования, но большинство просто закричало в гневе.

Крона нашла этому объяснение:

— Я тоже не впала в ярость, хотя шок оказался глубоким. Как и я, эти люди не могут жить одной лишь охотой. Охотой живут охотники, в ней они находят не просто удовлетворение физических потребностей своего тела, она стала их внутренним миром; зрелище бегущих пасущихся животных — смысл их существования. Тогда как стоянка — это просто группа зданий, где люди занимаются разными ремеслами. Если приходится оставить стоянку, ее бывшие хозяева еще надеются построить где-нибудь в другом месте новую. Но при этом отсутствует святость великих древних родовых владений.

«Неужели она действительно употребила слово, которое можно перевести, как „святость“»?

Позднее Донья призналась Джоссереку, что она не была уверена, что догадка проводницы верна.

— Никогда раньше я не думала, что слова могут подействовать на меня подобно удару молнии, как случилось тогда, когда я впервые услышала это. Да, я могла бы смириться с угрозой вторжения — правда, пока враг не достиг границ Хервара — и контролировать себя. Может быть, потому что знала, что и в прошлом случались такие вторжения и всякий раз мы справлялись с врагом, поэтому-то я и полагала, что нашим землям не будет причинен ущерб, который нельзя было бы исправить? Не знаю. Знаю лишь… то, что он задумал уничтожить наших животных… и все равно я могу сохранять спокойствие и веселость, цепляясь за веру, что мы сумеем предотвратить это. Быть может, я просто не могу заставить себя поверить, что такое возможно. — После этого Донья ничего не добавила: больше она не могла открыть перед ним свою душу.

Поэтому она, взобравшись на фургон, чтобы обратиться с речью ко всему лагерю, потребовала, чтобы ни у кого в руках не было оружия. Скорее всего, это было мудро. Услышав ее предупреждение, некоторые помчались по равнине, пронзительно крича, как это сделала и она сама, либо же впивались зубами и ногтями в дерн, или же вскакивали на лошадей и жестокими ударами по бокам заставляли бедных животных скакать галопом. И все же большая часть северян осталась на месте, ревя от негодования, другие же плакали, а третьи, главным образом старики, закрывали руками лица и, погруженные в собственные думы, уходили.

— Я не знаю, почему они так себя ведут, — произнесла Донья в ответ на вопрос, который задал ей Джоссерек. — Да они и сами не знают, я не сомневаюсь в этом. Могу только вообразить себе всю силу этого чувства, которое разбросало их порознь. Они не соберутся, пока не успокоятся — совсем как свора рассвирепевших собак. — Донья поморщилась. — Да, ветер доносит дым их костров. Неужели ты ничего не чувствуешь?

«Раса людей, где нет толп… и нет политики? — подумал Джоссерек, окончательно сбитый с толку. — Невозможно!»

Донья спрыгнула на землю.

— Я пойду к своим мужчинам, — сказала она и оставила его одного.

К вечеру обитатели лагеря начали собираться. Семьи уходили в свои шатры, одиночки собирались парами и уходили в кусты, и доносившиеся оттуда, хотя и приглушенные звуки ясно указывали Джоссереку, каким именно образом они искали там утешения друг у друга — и вовсе не в медовухе, которую пил он сам.