Но тут его нашла Никкитэй и повторила свое предложение. Едва ли за все время она произнесла хотя бы несколько слов, хотя часто издавала нечленораздельные звуки, и оставила ему на память сеть царапин. Но на это время он смог выкинуть из головы мысли о Донье, хотя иногда нет-нет да мелькали такие мысли, а вскоре уснул.

Утром следующего дня Никкитэй снова пришла и предложила прокатиться верхом.

— Весь этот день, да, наверное, и следующие, люди будут решать, что же им теперь делать, — сказала она. — Будут все взвешивать, беседовать, бродить по окрестностям, спорить, пока солнышку не надоест взирать на них сверху. А ведь мы с тобой уже все знаем, верно?

— Верно. — Он посмотрел на нее, радостно улыбнувшись ей, скрывая свое подавленное настроение. Он знал, был уверен, что ни одна женщина из этой земли не сможет доставить ему удовольствие. Она была на несколько лет моложе Доньи, худощавая, длинноногая, загоревшая на солнце, голубоглазая, светлые волосы были сзади стянуты в конский хвост. Сейчас на ней, как и на нем, была рубашка, брюки и башмаки, а также большое серебряное ожерелье с бирюзой, несомненно, сделанное из материалов, привезенных с юга, но настоящими местными умельцами. — Ты хочешь меня отвезти в какое-то особенное место?

— Да. — Она не уточнила, и он понял, что вопросы, безобидные в любом другом случае, здесь считались неуместными.

Они приготовили двух лошадей, уложили котелки, колбаски, большие лепешки, сушеные яблоки, оружие, после чего покинули лагерь. Ветра не было, воздух был прохладным и влажным; в небе висели серые облака. Не было видно никакой крупной дичи — после того, как охотники, выслеживая их, нанесли урон их поголовью (впрочем, довольно умеренный, если брать по отношению к общей их численности), стада ушли из этих мест. На разбросанных деревьях сидели певчие птички, кролики и сурки двигались в траве, приглушавшей стук копыт.

Через некоторое время Джоссерек сказал:

— Э-э… я никак не пойму, что ты имела в виду, когда сказала, что эти люди долго будут решать, что же им делать. Разве не разумнее созвать Собрание Земель?

Никкитэй удивленно посмотрела на него.

— Им, что ли? Что ты имеешь в виду?

— Я думал, они будут… — Он вдруг вспомнил, что не знает, как сказать по-рогавикиански «голосовать», и нерешительно закончил — Они либо отправятся на Собрание Земель, либо останутся в Херваре. Я прав?

— Все Братство? — Никкитэй нахмурилась, обдумывая его слова. Ей недоставало опыта Доньи, которая видела другой мир, лежавший за этой долиной. Однако она была далеко не глупа. — Да. Понимаю. Случится вот что. Большинство станут интересоваться мнением других, чтобы помочь в принятии решения. И в некоторых случаях, конечно, благодаря семейным связям или чему-то подобному, они смогут поступать вопреки собственным желаниям. Но могу сказать тебе, что главное уже решено, лишь некоторые оставят Хервар — либо для того, чтобы с нами направиться прямо в Громовую Котловину, либо чтобы оповестить другие кланы.

— Короче говоря, — понял Джоссерек, — каждый будет решать сам за себя.

— А как же иначе? Оставить землю, когда ей угрожает опасность, даже на несколько недель? Немыслимо! Я тоже хотела бы остаться и убивать захватчиков — как Донья и как все здесь, — если бы не это сообщение, которое нужно передать другим, если бы не это собрание, но все равно останется достаточно защитников.