В носу у нее, как я догадывался, поблескивало крохотное изящное золотое колечко, подобающее каждой тачакской женщине.

    – Не смотри на меня, – взмолилась она, – прошу тебя!

    Я осторожно приподнял ладонями её тонкое лицо, обрамленное мягкими темными волосами, и с нежностью вгляделся в этот высокий лоб, чудесные, полные слез глаза и дрожащие губы, над которыми тускло поблескивало золотое тачакское колечко.

    – Оно тебе очень идет, – сказал я.

    Девушка подавила подступившие рыдания и прижалась лицом к моему плечу.

    – Они привязывали меня к колесу, – пробормотала она.

    Я утопил ладонь в её густых волосах и плотнее прижал её голову к своей груди.

    – Они поставили у меня на теле клеймо! – едва слышно выдохнула она.

    – Теперь все уже позади, Элизабет, – сказал я. Все уже кончилось. Ты свободна.

    Она подняла свое мокрое от слез лицо.

    – Я люблю тебя, Тэрл Кэбот, – прошептала она.

    – Нет, – с грустью ответил я, – не любишь.

    Она снова уронила голову мне на плечо.

    – Но ты не хочешь меня, – едва сдерживая рыдания, бормотала она. – Ты никогда меня не хотел!

    Я промолчал.

    – И вот теперь, – с горечью продолжала она, Камчак отдал меня тебе. Именно потому, что я тебе безразлична! Он такой жестокий! Жестокий!

    – Мне кажется, Камчак в данном случае больше думал о тебе, – возразил я. – Он считал, что отдает тебя другу.

    Она отстранилась от меня в полном изумлении.

    – Неужели это возможно? – удивилась она. – Этот человек избивал меня плетью!

    Она опустила глаза, боясь встретиться со мной взглядом.

    – Тебя избили, потому что ты хотела убежать, пытался объяснить я. – Обычно женщину за подобную провинность калечат или бросают на растерзание слину. То, что тебя наказали лишь плетьми, доказывает мне и, возможно, тебе тоже, что он считается с твоим положением.

    Она по-прежнему боялась поднять голову.

    – Он опозорил меня, – продолжала она. – Я себя ненавижу после всего, что было! Я не чувствую себя женщиной!

    – Теперь все уже позади, – пытался я её успокоить.

    Толстый ковер у нас под ногами чуть не промокал от слез девушки.

    – А вот прокалывание ушей, – старался я перевести разговор на другую тему, – тачаки рассматривают как варварский обычай, занесенный к их девушкам тарианцами.

    Элизабет подняла глаза; колечко у неё в носу заиграло золотистыми огоньками.

    – У тебя уши проколоты? – спросил я.

    – Нет, – ответила она, – но многие из моих подруг в Нью-Йорке прокалывают.

    – Но ведь тебе это не кажется таким уж безобразным? – поинтересовался я.

    – Нет, – слабо улыбнулась она.

    – А попробуй сказать об этом тачакам, – предложил я. – Они даже тарианским рабыням не позволяют носить серьги в ушах. А тачакскую девушку больше всего страшит то, что, попав в руки тарианцев, она распростится с непроколотыми ушами.