Прикоснувшись к матери, Клевер одновременно почувствовала и пересушенную мертвую кожу ее сшитого тела, и мягкое живое тепло – два тела непостижимо слились, как плохо сросшаяся кость. Сердце Клевер переполняла жалость.

– Бедный Константин, – прошептала Минивер. – Он ненавидел беспорядок… Неужели это ты? Видеть тебя – это как живая вода для нашего иссохшего сердца.

– Мы не погибли в огне, – повторила Клевер. – Мы оба выжили.

– Мы учинили такой беспорядок, – всхлипнула Минивер. – Настоящий хаос.

– Ты расскажешь мне, что тогда случилось?

– Как можем мы рассказать? – заколебалась Минивер. Потом взяла с рабочего стола Перчатки из телячьей кожи и надела одну на левую руку. Другую она передала Клевер. – Смотри сама.

Перчатка была липкой, а на кончиках пальцев у нее были дырочки. Возможно, Клевер читала когда-то о Перчатках в журнале, но не могла вспомнить, каково их действие. Стоявшая позади нее Несса схватила со стола масляную лампу и с ее помощью пыталась отогнать обступивших их гнусов.

Клевер глубоко вздохнула, надела Перчатку – и шахта исчезла.

Глава 22. Грандиозные замыслы

Клевер очутилась в тихой комнатке с цветными оконными стеклами, сквозь которые лился розоватый свет фонарей Нью-Манчестера. Витраж изображал кролика в яйце – символ Общества.

Минивер Элкин – молодая и очень красивая, несмотря на грязный фартук поверх блузки – стояла на коленях у латунной клетки. Клевер видела все это словно во сне, но понимала, что это не сон, а прошлое. Их прошлое.

На столах за спиной Минивер было множество предметов, расставленных как в аптеке. Перо, привязанное к качающемуся Маятнику, чертило на листе бумаги беспорядочные каракули. К Музыкальной шкатулке кожаными ремнями была привязана Подкова. На дне металлической миски с кипящей водой лежал раскаленный Уголек. Клевер узнала его – это было сердце Цапли. В кипятке весело плавала Лягушка тускло-желтого цвета – видно было, что она чувствует себя не хуже, чем в прохладном весеннем пруду. Уголь, хотя и был погружен в воду, продолжал гореть. Лягушка, хотя вода и кипела, не думала умирать. Минивер Элкин занималась изучением этих чудес.

Большое, в полный рост, зеркало было задрапировано простыней, а рядом стояла детская кроватка с бортиками из деревянных реек. В кроватке лежала маленькая Клевер и сосала деревянную ложку, время от времени протягивая ручки к маме.

Вошел Константин, красивый и стройный, как молодой кот, с черными как смоль волосами и в новом пальто с бархатной отделкой.

– По моим подсчетам, ты не спала трое суток, – сказал он.

– Посплю, когда закончу этот эксперимент, – рассеянно отозвалась Минивер, вытаскивая из клетки вялого кролика.

– Ты можешь ошибиться, – сказал Константин. – Это небезопасно.

– У меня – диковины, у тебя – болезни. Мы оба рискуем. – Минивер подняла кролика так, чтобы мужу был виден его округлый животик. – Ты восхваляешь хирургов и химиков, но никому из них не удалось бы то, что сделала я. Кролик жив. И ты не можешь этого отрицать.

– Это неправильно, – Константин зашагал кругами по персидскому ковру.

Минивер успокаивающе дотронулась до руки мужа.

– Во время войны ты останавливал кровотечения, а я видела улыбки на лицах политиков.