Короче, как бы там ее ни звали, но перенесла она подобную экзекуцию безропотно. Стояла безвольной куклой, позволяя себя всячески трепать, ругать и дергать, сохраняя на заторможенном лице отрешенно-скучающее выражение. Голова ее моталась на тонкой шее, как у мертвого ощипанного цыпленка, глаза были такими же тусклыми и бессмысленными, словно затянутыми пленкой.

И Селиг внезапно с кристальной ясностью понял, что только что узнал, пожалуй, самый важный и тщательно охраняемый секрет двора Тарантии — младшая и любимая дочь короля Аквилонии была, похоже, из тех, кого вежливо именуют «богами обиженными». Она калекой родилась — но не физически, а умственно.

Теперь становилось понятным, почему они с сестрой такие разные, и со временем эта разница будет только усиливаться — просто старшая росла и развивалась нормально, а эта так на всю жизнь и останется глупым безвольным младенцем. Она сама даже одеться толком не в состоянии, что уж говорить о чем-то более серьезном! Все важные решения за нее всегда будут принимать окружающие.

Например — муж…

Сильный, молодой, заботливый и любящий муж — в конце концов, это безмозглое и совсем еще пока детское тело довольно скоро станет телом хотя и безмозглым, но уже вполне себе женским. При должном уходе со временем обязательно станет! А уж сделать эту безмозглую куклу счастливой и довольной опытный муж сумеет, для счастья и довольства мозгов не надо, лишние мозги в таких делах только мешают, это знает любой мужчина. Ну, может, и не любой, но мужчина умный знает точно.

Итак — что мы тут имеем? Вернее — можем иметь… Сильный, умный, заботливый муж при послушной и довольной кукле. Муж, которому будет безмерно признателен любящий и постепенно отходящий от дел своей огромной империи старик-отец…

Селиг посмотрел на туповатую и словно бы засыпающую на ходу девочку уже совсем другими глазами. Да — некрасивая. Да — совсем ещё ребенок. Но в этом ребенке скрывались невероятные возможности для того, кто сумеет приложить немного усилий. В конце концов, сласти любят не только маленькие женщины, в этом дети от них нисколько не отличаются. А еще дети любят игрушки. Конечно, никаких куколок или там свистулек он захватить с собой не догадался, но если хорошенько покопаться в ларце…

— Смотри, что у меня есть! — сказал Селиг заговорщицким тоном равнодушно сидящей на скамейке девочке и вывалил перед ней прямо на лавку содержимое ларчика.

* * *

Он был даже еще противнее, чем вчера.

Те же масленые глазки, те же слишком красные и вечно мокрые губы под реденькой щеточкой усиков, та же напомаженная и завитая бороденка, тот же противный кидарис на обритой налысо голове. Тот же нарочито бархатный голосочек, превращающий самые простые слова в то, о чем взрослые мужчины при женщинах обычно не говорят, а при детях — тем более. Но вчера все это хотя бы было направлено не на нее, а на Атенаис.

Лайне сидела на лавке, там, куда ее посадила охающая служанка, и смотрела на разложенные по темному дереву украшения.

— Смотри, какие они красивые. Они очень дорогие! Любая девочка будет рада носить такое. Нравятся? Смотри, как блестят! Ты меня понимаешь? Хочешь, я тебе что-нибудь подарю?

Лайне молчала, продолжая глядеть прямо перед собой. Сперва она молчала в надежде, что, если не будет разговаривать с этим противным донельзя шемитом — да и вообще не будет его замечать — он обидится и уйдет. Но теперь она молчала по другой причине.

Она думала.

Вспоминала, анализировала, просчитывала возможные варианты. Это ужасно напоминало разбор одной из партий «королевской забавы», которые так любил устраивать отец длинными зимними вечерами, когда в насквозь продуваемых залах огромного замка нет более уютного местечка, чем кресла перед камином в его кабинете.