Уолтер остановился вместе с ней.

— Нечто особенное привлекло твое внимание?

— Когда ты возишь повсюду свою группу, куда ты ведешь их смотреть фрески?

— Фрески? В монастырь Топлоу, я думаю. Панагия Кера считается чем-то необыкновенным. Это рядом с городом Крица.

— Я полагаю, есть и другие?

— Боже мой, конечно есть. Весь остров утыкан старыми церквями. Слушай, мы идем к Дамьену или нет?

У Дамьена, однако, вход наполовину тонул во мраке.

— Что такое? — спросил Уолтер на входе.

Голос из темноты ответил:

— Греческая ночь, милейший. Уолтер застонал.

— То и дело Дамьен устраивает это. Собирает своих вульгарных приятелей с бузуки и гитарами потанцевать то, что он называет настоящими танцами.

— Ты имеешь в виду «rebetika», — живо откликнулась Эмма. Это были не те синтетические народные пляски, которыми подчевали туристов. — Как чудесно! Я не участвовала в этом давным-давно.

Уолтер следовал за ней, когда она вступила внутрь, покачивая головой в ритм мягкой мелодии бузуки. Все было совсем по-другому, чем в прошлый раз. Свет был приглушен как и тогда, но сейчас не было искрящихся световых пятен всех цветов, бушующих на полу. Столы были отодвинуты и расставлены широким полукругом, оставляя открытое пространство, позади которого расположились музыканты. Столы стояли плотно, но между ними люди сидели прямо на полу, скрестив ноги. Эмма увидела нескольких посетителей-иностранцев вроде них самих, но большая часть аудитории были греки. Пробравшись вдоль стены, Эмма нашла место, где она и Уолтер могли сесть. Она заметила его гримасу, когда он позволил своим тщательно отутюженным брюкам соприкоснуться с полом.

Двое музыкантов были с гитарами и трое с бузуки. Темп музыки ускорялся, ощущение напряжения нарастало. И тогда из темноты выступил человек. Он был крепко сложен, в джинсах, внешне неуклюжий человек — темноволосый и с усами. Глаза в пол, руки свободно висят вдоль тела, он начал двигаться легко, поначалу медленно, щелкая пальцами в такт внутреннему ритму, которому за ним следовали музыканты. Рисунок его танца стал усложняться. Он обходил кругами все время одну и ту же точку на полу, двигаясь теперь гораздо быстрее. Музыка едва поспевала за ним. Вдруг он подскочил в воздух, ударил себя ладонями по пяткам, подпрыгнул еще и еще раз, потом внезапно перешел на спокойный ритм, с которого начинал. Наконец, совсем замедлил движение и застыл неподвижно, склонив голову. Музыка умолкла, и танцор отошел назад в тень.

Эмма повернулась к Уолтеру. Через разразившийся гвалт она сказала:

«Он танцевал zebekiko, танцевал для себя. Понимаешь, это — kefi, сильные эмоции, которые должны найти выход…».

Странно почувствовав на себе чей-то взгляд, Эмма огляделась. Официанты носились между столиков, разнося retsina и ouzo. Музыканты настраивали инструменты. И тогда она увидела его за столом так близко, что он, должно быть, услышал ее… Ника Уоррендера, сидящего рядом с темноволосым греком и человеком, который, судя по длине и цвету волос, был Дамьеном. Белые сатиновые панталоны Дамьена сегодня уступили место джинсам.

Музыканты заиграли снова. На середину площадки выскочили в танце двое молодых парней. На головах у них были стаканы с вином. Это было настоящее зрелище. Аудитория взорвалась аплодисментами.