Тут худощавый мужчина в очках чуть привстал и снова направил луч фонаря в лицо пленнику. Григорий Александрович зажмурил глаза и сморщился. Заметив это, худой широко улыбнулся. Он положил фонарик на стол, так, чтобы луч высвечивал дальний угол подвала и больше не беспокоил растерянного и испуганного Резниченко. Григорий Александрович растерялся еще больше, когда услышал мягкий, почти ласковый голос:

— И как ты думаешь, Гриша, почему ты пал так низко?

— А? — изо рта Григория Александровича раздалось что-то неопределенное и хриплое, будто он разом разучился говорить. Но худощавому мужчине вовсе и не требовалось ответов лежащего на полу человека. Глядя куда-то в потолок, он продолжал медленно выговаривать слова, наполненные странным и зловещим смыслом:

— А свалился ты по одной простой причине, — пояснил он. — Ты слишком много суетишься. И в данном конкретном случае, и вообще жизнь твоя чересчур суетлива. Понятно?

Григорий Александрович решил промолчать, поскольку еще не совсем понимал смысл происходящего, а посему боялся торопить события и боялся ответить невпопад и тем самым прогневать неизвестного обладателя мягкого голоса. В своем не слишком удобном положении Григорий Александрович не мог видеть письменного стола и людей, сидевших за ним.

— Не слышу ответа, — констатировал худой.

Резниченко облизал пересохшие губы, пытаясь подыскать какие-нибудь слова для более-менее безопасной фразы. Он по-прежнему не мог понять, что же с ним произошло. Если его похитили с целью выкупа, то к чему такая витиеватость выражений? Не проще ли сразу поставить утюг на пузо? А уж если его собираются убить, то тем более…

Но о последнем варианте Резниченко предпочел не задумываться.

— Молчание — знак согласия, — сделал свой вывод худой. — Я рад, что наши взгляды по этому вопросу совпадают. Я надеялся на это, ведь ты был суетливым еще десять лет назад, таким ты остался и сейчас…

— Что?! — не выдержал Резниченко. — Кто здесь?!

— Твой старый друг, — охотно объяснил худой. — Даже можно сказать, очень старый. Хотя прошло уже достаточно времени, и я боюсь, что теперь ты не станешь называть меня другом… Было бы жаль. Ты ведь не узнал меня по голосу, а раньше узнал бы непременно…

— Кто это?!

— Поэтому я и заговорил о суете, Гриша. Ты погряз в житейской суете и позабыл о многих важных вещах…

— Например?

— Например, о своих старых друзьях. Или ты думаешь, что это не очень важная вещь? — Мягкость куда-то исчезла из голоса неизвестного, он стал напряженным, как струна. — В таком случае ты ошибаешься. Очень ошибаешься.

— Черт побери! Да кто это такой?! — Григорий Александрович едва не взревел от пытки неизвестностью, которая мучила его уже больше, чем стягивавшая запястья, лодыжки и грудь веревка.

— Так, значит, нет? Не узнаешь? — Худой вздохнул с притворной печалью. Он вздохнул и поднялся из-за стола. Мягко ступая по каменному полу кожаными туфлями, худой приблизился к Резниченко и встал над ним, широко расставив ноги. Теперь Григорий Александрович мог видеть лицо этого человека.

Несколько секунд ушло на то, чтобы сделать корректировку на время и прикинуть, как могло выглядеть лицо худого десять лет назад. Было трудно, но Резниченко все же совершил эту непростую операцию.

Сразу же после обряда узнавания Резниченко почувствовал, как у него учащается сердцебиение. Правое веко дернулось в нервном тике.

Худой так же внимательно смотрел на Резниченко, хотя на его лице не было заметно никаких симптомов волнения. Помедлив, худой произнес:

— По твоему обрадованному личику я вижу, что ты меня признал.