Споры по поводу ветродуйки шли в гримуборной в течение всего вечера. Большинство танцовщиц считали это капиталовложение стоящим; приятно было видеть, что мистер Орли не скупится на серьезные улучшения. Посетители, судя по чаевым, тоже реагировали положительно. Для завсегдатаев развевающиеся волосы девушек явились экзотической приправой к их обычным, уже несколько приевшимся движениям.

– Кстати, о посетителях. Помните мистера Квадратные Зенки? – спросила коллег Эрин.

Обе Моники ответили, что да. Эрин задала еще один вопрос: не помнят ли они, находился или нет он в зале в тот вечер, когда произошел инцидент с бутылкой. Моника-младшая сказала, что находился; ока помнит это очень хорошо, потому что танцевала для него на столе, когда началась вся эта заварушка. Он тогда еще кинулся к сцене, чтобы посмотреть, в чем дело, так и оставив ее на пустом столике и не заплатив за доставленное удовольствие.

– Я чуть не лопнула от злости, – сказала Моника. – Но потом он вернулся и отвалил мне аж целую десятку, – и, говоря это, презрительно скривила губы.

– Он сказал что-нибудь? – спросила Эрин.

– Да – что у меня дерзкие соски. А что он имел в виду, черт его знает.

– Нет, я не о том. Он говорил что-нибудь насчет того, что видел? Насчет этой драки?

– Спросил, знаю ли я того мужика с бутылкой. Я сказала – нет. Тогда он спрашивает: а знаете ли вы, что такое рыцарство? Знаю, говорю. А он: ладно, тогда, мол, вам будет приятно узнать, что оно еще не умерло. А я: мне ужасно приятно, я просто счастлива. Ну, а потом он снова начал распространяться насчет моих сосков.

Столь подробное воспроизведение Моникой разговора трехнедельной давности впечатлило Урбану Спрол: мало кто из танцовщиц прислушивался к пьяной болтовне клиентов. Но Моника-младшая скромно отклонила комплимент Урбаны:

– Просто я всегда помню тех, кто скупердяйничает в смысле чаевых. Ну, и кто хорошо дает, тех тоже помню.

Эрин взбила начесанные волосы, подкрасила губы и пошла на сцену: ей предстояло отработать три номера подряд. Кевин поставил одну из ее любимых вещей братьев Оллмэн, и Эрин послала ему воздушный поцелуй. Слишком длинные песни не очень-то годились для выступления, но временами она нуждалась именно в таких: они помогали ей отключиться от привычного, надоевшего и унестись вдаль на крыльях музыки.

На сей раз она использовала это время на то, чтобы поразмыслить об убийстве Киллиана. Похоже, все обстояло именно так, как говорил сержант Гарсиа: Киллиан находился в зале стрип-клуба, когда проклятый конгрессмен заварил всю эту кашу. Бедняга Киллиан, наверное, узнал его, несмотря на фальшивые усы, и задумал пошантажировать.

А через несколько дней его убили...

Эрин была настолько поглощена своими мыслями, что не сразу заметила человека у своих ног. Он стоял у самой сцены и смотрел на нее снизу вверх, ожидая, когда она обратит на него внимание. Наконец он позвал ее по имени, и она, танцуя, приблизилась к нему. Он поднял руку и засунул ей за подвязку зеленую бумажку. Это оказалась пятидесятидолларовая банкнота. Эрин улыбнулась ему и прижала скрещенные руки к груди в знак благодарности. Позже она подсела к его столику, чтобы сказать «спасибо»: так было принято, когда посетитель давал хорошие чаевые. Считалось достаточным посидеть с ним три-четыре минуты; каждая секунда сверх этой нормы рассматривалась как урванная от рабочего времени танцовщицы.