Она предполагала, что едва за дворецким захлопнется дверь, отделявшая подвал от остальных помещений дворца, на нее обрушится целый шквал просьб, проклятий, угроз. Может быть, кто-то попытается воплотить угрозу в действие — она бы это поняла. Но ничего подобного не случилось. Тишину, царившую в подвале, нарушало только хриплое дыхание, да время от времени сдавленные стоны. Молчал даже несчастный старик, прикорнувший у ног Ксанты. Молчала и жрица. Ей было нечего сказать, и она ненавидела себя за это.

Потом вновь хлопнула дверь, и вдали показался свет. В подвал спустились дворецкий и Керви. Лицо Керви побелело, он судорожно стиснул зубы — тюрьма королевы Силлы производила впечатление и на него.

Когда они подошли поближе, Ксанта наконец нашла в себе силы, чтобы заговорить:

— Ее величество милостиво подарила нам этого человека. Он из Болотных Людей и будет нашим проводником. Давай отвезем его домой. Он не может ходить.

Керви кивнул, не задавая вопросов, осторожно поднял узника с пола и закинул на плечо. После этого дворецкий вывел их из дворца и проводил к ожидающей у причала лодке. Ксанта закутала старика в свой плащ, Керви сделал то же — обоим казалось, что влажный и холодный речной воздух выдует из складок их одежды, из их волос и душ затхлый запах подземелья.

20

Вернувшись домой, Ксанта сразу же переоделась в чистое, разорвала парадное платье, в котором представлялась королеве, и бросила в огонь. Туда же полетела корзинка Гесихии. После этого Ксанта и Крита занялись стариком — истопили баню, нагрели воды, раздели его, выкупали, обработали язвы и загноившиеся царапины, напоили теплым молоком и уложили спать на мужской половине.

— А он не ограбит нас ночью? — забеспокоилась Крита, но тут же сама покачала головой. — Хотя если и ограбит, все равно далеко не убежит.

При этом обнаружилось, что Силла и в самом деле метила все, что ей принадлежало, — на лбу у узника красовалась татуировка в виде распластанной лягушки. К этому времени он уже оправился настолько, что даже пытался что-то сказать (во рту почти не осталось зубов), но женщины не поняли ни слова. Им даже не удалось выяснить, как его зовут. К счастью, он, похоже, не слишком много времени провел в подвале королевы и был хоть и истощен, но, кажется, ничем серьезно не болен. Когда он уснул, Ксанта потребовала ванну для себя и таз для Гесихии. Только забравшись в большую лохань с горячей водой, жрица почувствовала, что мир вокруг нее начинает понемногу приобретать привычные черты. Она долго терлась жесткой мочалкой, словно хотела смыть с себя весь этот день, удалить всякое воспоминание о нем.*

Ирония заключалась в том, что Ксанте было искренне жаль королеву. Едва ли она видела в жизни много счастья. Связанная с братом узами супружества и, вероятно, ненависти, с юных лет поставленная перед выбором — отказаться либо от настоящего замужества и материнства, либо от возможности получить корону, живущая в ожидании смерти брата и неизбежного передела власти, который или вознесет ее на вершину, или покончит с ней, — королева Силла, должно быть, была бесконечно одинока в своем слишком освещенном снаружи и слишком темном и холодном внутри дворце. Те зверства, которые с ее ведома, а может быть, и при ее участии, творились в подвалах дворца, были, по всей видимости, ее способом отомстить миру и богам за загубленную жизнь. Тут Ксанта вспомнила одну слышанную в Кларетте историю о некой прекрасной даме былых времен, которая любила расписывать тела любовников строчками собственных стихов. Королева Силла тоже писала на телах своих узников свой дневник, полный тоски и отчаяния. А еще — коллекция лягушек: бесконечная череда крошечных божков, которые никому не помогут и ни от чего не спасут.

Ксанта поморщилась: вся ее жалость и умение сопереживать не могли заслонить собой очевидный факт — есть множество способов поведать миру о своих чувствах (один из них — молчание, хотя это и не всегда лучший выход).