|
Однако ясно, что для этого совершенно не обязательно истязать беспомощных людей. Возможно, Силла не могла выбирать свою судьбу, но этот способ горевать она выбрала сама, что ее, безусловно, не красило. Но самым отвратительным для Ксанты, как всегда, оставалось ощущение собственной беспомощности — она ровным счетом ничего не могла сделать ни для узников, ни для самой королевы. Наверняка большинство из людей, находившихся в подвале, действительно были преступниками, и некоторые из них, вероятно, совершили по-настоящему серьезные преступления. И все же в том, что делала Силла, не было ничего общего с правосудием в понимании Ксанты. Жрица полагала, что преступников (вроде тех, что напали на нее этой осенью) можно и должно заключать в тюрьму, можно и должно посылать их на самые грязные и тяжелые работы, чтобы они искупили свою вину делом. Можно и должно даже казнить их, если они не желают принять искупление. Но то, что творила Силла, было просто бессмысленной жестокостью, за этим не стояло ничего, кроме желания причинить боль другому человеку и успокоить зрелищем чужой боли собственное страдающее сердце. Это казалось Ксанте страшной ошибкой и глубоким извращением.
«Если бы я могла придти сюда двадцать лет назад и основать здесь храм Гесихии…» Ксанта пожала плечами: чего не может быть, того не может быть. Двадцать лет назад здесь еще не было людей Королевства, а сама Ксанта была очень далеко отсюда и ее беспокоили совсем другие проблемы. Да и к тому же она не была уверена, что здешним женщинам нужен Храм. У них свои боги, свой уклад, своя жизнь… Ксанта вылезла из остывшей воды, растерлась полотенцем, накинула ночную рубашку и достала из таза вдоволь накупавшуюся Гесихию. — Может мне начать собирать коллекцию черепашек, а? — спросила она свою богиню. В ответ Гесихия лишь втянула глубоко под панцирь голову и лапы, однако сомневаться в значении этого жеста не приходилось. Ксанта покачала головой в немом изумлении — похоже, богиня действительно старела, раз уж стала снисходить до разговоров со своей жрицей. Что-то будет дальше?
21
Отмытый, побритый и подстриженный узник, как водится, значительно помолодел, и оказалось, что он примерно одних лет с Керви и чуть помоложе Ксанты. Ксанта осмотрела его ноги и с сожалением поняла, что здесь ни она, ни кто другой уже ничего не смогут сделать — сухожилия были рассечены не только под коленями, но и у щиколоток, мышца сократилась, и не было никакой надежды, что когда-нибудь связки срастутся. Этот вывод причинял Ксанте почти физическую боль — на мгновение она ощутила острое презрение к себе и к своей богине. Но так или иначе, а им всем надо было жить дальше. Через пару дней, когда узник уже пошел на поправку, Керви пригласил в дом жреца и официально усыновил нового обитателя дома. При этом ни он, ни Ксанта с Критой практически ничего еще не знали о своем новом «родственнике» — возможно, он и говорил на языке болот, но почти не знал языка Хамарны, а так как он к тому же был еще слаб и выговаривал слова не слишком внятно, общаться с ним приходилось в основном жестами. Тут женщинам неоценимую помощь оказал Дреки с его театральным прошлым. В театре он здорово научился читать по губам и разбирать даже самую тихую и невразумительную речь. Поэтому он смог понять отдельные слова, а потом и целые фразы узника, и Крита признала, что он говорит на языке хоть и незнакомом, но все же, несомненно, близком к ее родному. Керви внес свою лепту — добыл где-то в порту доску темного дерева и кусок мела — когда не хватало слов, они рисовали. Так они понемногу начали понимать друг друга. Узника звали Нишан, и когда Ксанта спросила его откуда он родом, он в самом деле указал на север, в сторону Уст Шелама. Выяснить, как он попал в подвал к королеве Силле оказалось довольно сложно. Нишан говорил, что ему всегда нравилось мастерить ингрих (слово, которое осталось для Криты, а значит, и для всех остальных совершеннейшей загадкой). |
