— Я не могу уйти сейчас, — упрямо возражала Ика. — Ведь он едва двигается. Кто ему будет готовить пищу?

— Неужели он до сих пор не ходит? — Туза посмотрел на нее пристально, как надсмотрщик. — Ты уверена, что его кость срослась?

— Дело не только в его ноге. Что-то с ним происходит не то. Он потерял аппетит, спит целые дни напролет. Просыпается часто в плохом настроении и все время требует свое вино.

— Вино? Надеюсь, ты перестала подсыпать ему порошок? Ведь ты разбираешься в искусстве целительства и знаешь, насколько можно привыкнуть к маку.

Ика отвела взгляд в сторону: она ничего не знала о плохих свойствах мака. Чувствуя себя как никогда глупо, она ответила:

— В таких делах нужно взвешивать последствия. Я решила, что ему очень нужен сон, без него он не смог бы поправиться.

— Ты считаешь, что он беспомощен, как ребенок. А что будет, когда порошок закончится? Ты думаешь, что ему понравится твой способ лечения, когда его тело будет трясти и выворачивать наизнанку?

— Он не так уж долго принимал порошок, — она покраснела. — Он ему нужен для сна.

— Неужели? Или ты хочешь просто удерживать его при себе?

Ика вырвала свою руку, понимая, что это может быть правдой.

Голос Тузы смягчился.

— Я ничего не знаю ни о твоем великане, ни о том, какую роль он играет в твоей жизни, но ты не можешь обращаться с ним, как с неразумным пленником. Возможно, грек использует тебя, чтобы подчинить все своему контролю, но подумай хорошенько. Наша Мать привела его сюда по определенной причине. И пусть все идет, как она предназначила.

— Я почитаю Посейдона.

Он покачал головой.

— Разве одно исключает другое? Долго ли ты будешь сопротивляться пробуждению женственности в себе?

— Во мне нет женственности, — ответила она торопливо, не желая признаваться даже себе самой, что борется с желанием обнять Язона и забыться в его объятиях. — Я никогда не поддамся слабости.

— Не путай силу с упрямством. Хочешь ты этого или нет, но люди становятся сильнее, когда в них мирно сосуществуют два начала. Без любви и сострадания, смиряющих нашу силу и честолюбие, мы можем превратиться в человека, подобного Миносу, разрушающего истинное величие Крита.

Ика беспокойно обернулась по сторонам.

— Туза, не говори так.

— Многие люди согласны со мной. Они хотят остановить Миноса, пока еще не поздно.

— Но ведь это считается изменой, — прошептала она.

— Конечно. А ты разве думаешь по-другому? — Туза улыбнулся, но во взгляде его мелькнула какая-то напряженность. — Ну, Дори, ты стала настоящим минойцем. Хочешь донести на меня?

— Ты сам знаешь, что это не так. Я твой друг, Туза. Я беспокоюсь за тебя.

— Не о том беспокоишься, — сказал он задумчиво. — Как бы тебе всерьез не увлечься этим греком. Смотри, не впади в зависимость от него, как он впал в зависимость от твоего мака. Я боюсь, ты слишком привяжешься к нему, тогда уже тебе ничем не поможешь.

Такой же совет давал ей и Дамос, когда обвинял ее в чрезмерном почитании Язона.

— Я не привязалась к нему. Просто он не может остаться один.

— Тогда я попрошу кого-нибудь из деревни присмотреть за ним, пока нас не будет. — Туза поднял руку, чтобы сказать что-то еще и придать словам значимость, но не нашел нужных слов.

Потом он пожал плечами и ушел. Ике даже не захотелось узнать, что он намеревался сказать. Разговор ее очень расстроил.

Царевич Сарпедон был очень озабочен. Пасифая сидела возле светового колодца, сникшая, подобно цветку без воды.