"Сейчас время ужина". Он видел отсюда, как вечер в отеле неумолимо следует установленному распорядку, словно зловещему траурному церемониалу, четкому ритму последнего акта трагедии. В холле, у дверей, уже царила тьма, но в зале входящего встречал яркий свет, а руки сотрапезников привычными движениями поднимались и опускались, образуя гирлянду вокруг стола, — в этот час на берегу, у темного моря, один лишь отель сверкал огнями всех своих окон.

Он остановил машину у обочины, вышел и медленно, с задумчивым видом зашагал по краю утеса. Опьянев от быстрой езды, он слегка шатался, ему казалось, что почва пружинит под ногами. Когда фары не горели, тьма вокруг становилась почти непроницаемой. У подножия утеса невидимое море напоминало о себе приглушенными громовыми раскатами, которые перемежались минутами затишья. С противоположной стороны туманная луна освещала безмятежный простор, голые поля, усыпленные магией ночи.

Он сел на выступ скалы и, свесив ноги в пустоту, стал глядеть вдаль, на море. Его завораживал бесстрастный покой, исходивший от этой бездны. Руки, державшиеся за глыбу камня, были ледяными, ноги онемели. Ему казалось, что в голове у него крутятся какие-то черные вихри, бушуют зимние бури. Сердце билось неровно. Он закрыл глаза. Долгие минуты прошли в забытьи, в бреду, который не хотелось отогнать, в который хотелось погрузиться глубже.

Когда он открыл глаза, на небе, уже среди полной тьмы, ярко сияла луна. Над почти недвижным морем царил таинственный покой. Со стороны пустоши донесся собачий лай: знакомый, умиротворяющий звук. Поднялся холодный береговой бриз. Он встряхнулся, сел в машину и нажал на газ.

Медленно, однообразно тянулись часы. Теперь он почувствовал сонливость. Машина иногда съезжала с дороги, забиралась в лес, где на крутых поворотах фары выхватывали из темноты бледные стволы деревьев — казалось, они вертятся, как спицы лотерейного колеса. Порой у обочины дороги мелькал низенький, приземистый домик, похожий на лежащего вола. Равномерное урчание мотора было таким тихим, уютным, деликатным, будто его обернули ватой. Кое-где на изгороди наползала белесая мгла. Потом плотная, густая тьма над полями начинала колыхаться, как просторная мантия, и вдруг рассеивалась: это дорога поворачивала к морю. Он ехал, покорно отдаваясь неутомимому движению, огромной, но неощутимой скорости. Циферблаты на приборной доске излучали слабый голубоватый свет, выхватывавший из темноты его лицо, и порой на лобовом стекле возникало отражение. Призрачный двойник глядел на него назойливо, в упор: подбородок омыт серебристым сиянием, глаза тонут в непроницаемой тьме, — странный, суровый, чужой.

И вот, пробившись сквозь пелену тумана, показались огни порта. Вдоль обочин дороги, еще покрытых травой, потянулись дома, ярко-белые в свете фар, потом дорога сузилась, резко пошла под уклон и вдруг уперлась в набережную, где внизу плескалась вода, где струился мутный свет неоновых вывесок. Время от времени на маленькой площади, вымощенной булыжником, раздавались звонкие шаги. Перед машиной бесшумно метнулась и исчезла кошка. Несколько секунд Анри сидел в отупении — ему казалось, будто он очнулся от тяжелого сна, в незнакомом городе, выглянул в окно и, увидев непроглядную тьму, услышав редкие шаги, ощутив холодный ветер, не может понять, что это: предвестие утренней зари или затихающая вечерняя суета.

Вдруг он ощутил такой озноб, что едва не застучал зубами. Зашел в бар и без сил опустился на стул: яркий свет и духота оглушили его, словно удар кулаком. Старая, унылая хозяйка с отсутствующим видом сидела за стойкой и вязала. У стойки никого не было.

Длинный неопрятный зал был совершенно пуст. Щелкнул выключатель, и в задней комнате погас свет. Взгляд Анри безотчетно обшаривал эту полутьму, вдруг ставшую таинственной, — там поблескивали бутылки, бокалы, стаканы.