Мне повезло, что матушка ее в сознании была. Разрешили реаниматологи с ней переговорить. Она элкаэсникам, как всё было, так и рассказала. Прямым текстом.

Куда ж прямее, даже наших «особистов» проняло:

– Да за что же меня дочь родная со свету сживает, Господи?!!

За недешевую квартиру, ясень пень. И не одна она на этом поприще старается. Как и всякий врач, с изнанкой жизни я знакома не по книжкам. Не раз замечала, как любящие детки своих родителей в гроб сводят, планомерно и ненаказуемо.

Человек у нас теперь такой пошел. Российский. Пореформенный.

А ведь это, по большому счету, тоже только присказка…

А сказка получилась на следующий день. Когда эта дочурка заявилась к заведующей нашим отделением. По мою душу, разумеется, пришла. Но пришла не просто так, а сразу с заявлением. И не просто там с каким-то заявлением, а с целым благодарственным письмом.

Я не оговорилась. С благодарственным.

Аж на трех страницах доченька живописала, как я матушку ее от смерти героически спасла. И как по лестнице болезную на себе тащила, и как в машине жизни не щадя о ней заботилась. И теперь меня за это все медалью нужно срочно наградить, а лучше – сразу орденом.

Понятно, что дочурка так себе соломки подстилала. От греха: а вдруг скандал какой, вдруг кто-нибудь эту историю всерьез раскапывать начнет? А маму-то она еще не доморила!

Но вот что интересно. Примерно в то же время получила я подряд еще четыре благодарности. Не поленились пациенты лично до начальства моего дойти и едва не в пояс мне заочно поклониться. До того мои достоинства душевные и прочие красиво расписали, что начальство на меня коситься начало.

И, между прочим, правильно.

Потому что, честно говоря, в трех случаях из четырех была я с пациентами – ну очень мягко говоря – строга. То есть не лечила, а воспитывала. Матерно.

Как видите – отлично помогло.

Не иначе как тоска по твердой руке наших граждан массово замучила.

Меня им в президентах не хватает.

Это хорошо, конечно, что стучится, но всё-таки не стоит забывать, что добрые дела по нашим временам редко остаются безнаказанными.

Но ведь у нас же как: ежели кому чего втемяшится…

В общем, если кто-то вдруг у нас добро затеет учинять – никому, поверьте, мало не покажется.

Позвонила нам на неотложную старушка. Ладно, на свою бы жизнь болезную поплакаться, как все, так ведь нет – ее чужая озаботила. И даже не одна, а сразу две: спасайте-приезжайте, говорит, у нас на лестнице у мусоропровода два бомжа, мол, помирать устроились.

Помирать так помирать, не впервой, случается. Понятно, что бомжи каким-то суррогатом траванулись. Ситуация житейская насквозь, но мы-то здесь, что утешает, ни при чем. Потому что это дело по определению не наше, а скоропомощное.

Нюанс тут в чем. Еще в тридевятом царстве, тридесятом государстве, на заре моей врачебной практики, в городе у нас скорую и неотложку разделили. Если простенько, то по закону так: что в квартирах – это наше, неотложное, а вот что вне – вопрос к скоростникам.

Не мы придумали, инструкция такая. И нарушить ее, между прочим, не могли. У нас же нынче правовое государство как-никак объявлено.

Бабушке мы так и объяснили: неотложная лишь по квартирам ездит, а вам, бабуля, надо по «03» на скорую звонить. Это их работа, они вам и бомжей у мусоропровода приберут, и вообще всю лестницу подчистят.

Ясно все старушке разъяснили. А она в ответ за милосердие разговор затеяла, как водится. Растолковали ей, что кризис на дворе, милосердие, известно, нынче дорого, нам оно давно не по карману. Вот если бы бомжи в квартире загибались, тогда другой вопрос, тут бы мы и не хотели, а поехали.

Доходчиво мы ей растолковали, популярно, даже по складам.