Она держала в задней комнате кое-какие его вещи: кровать, стул, маленький стеллаж, выкрашенный зеленой краской. На стеллаже лежали два-три перышка, огарок треугольной ароматической свечи и пригоршня прибрежной гальки, слабо пахнувшей морем; камушки были аккуратно разложены перед фотографией в рамке, запечатлевшей самого Кэрни семилетним мальчиком.

Хотя эти вещи принадлежали ему, жизнь, запечатленная в них, казалась невразумительной и не трогала его. Поглядев на них мгновение, он потер лицо руками и зажег свечу. Вытряхнул кости Шрэндер из кожаного футлярчика, подбросил несколько раз. Они были крупнее, чем можно ожидать, из отполированного коричневатого материала, в котором Кэрни заподозрил человеческую кость. Кубики подпрыгивали и перекатывались между предметами экспозиции, образуя узоры неясного смысла. До того как украсть кости, он пользовался с той же целью картами Таро: две-три колоды все еще лежат где-нибудь в ящике, засаленные от частой тасовки, но по-прежнему в родных упаковках.

— Есть будешь? — спросила Анна из ванной. Было слышно, как она моется. — Я тебе что-нибудь приготовлю, если хочешь.

Кэрни вздохнул.

— Хорошо бы, — ответил он.

Подбросив кости снова, он вернул их в футлярчик и оглядел комнату. Помещение было маленьким, паркетный пол — голым и аскетичной отделки, окно выходило на толстые черные водосточные трубы и другие квартиры. На кремово-белой стене над стеллажом Кэрни много лет назад начертил цветными мелками две или три диаграммы. Он уже не понимал их смысла.

Поев вместе с ним, Анна зажгла свечу и затащила его в постель.

— Я правда устала, — сказала она. — Я так вымоталась.

Вздохнув, она прильнула к нему. Кожа ее все еще была мягкой и ароматной после купания. Кэрни пробежался пальцами по ее хребту, спускаясь к ягодицам. Она резко задышала, перекатилась на живот, полупривстала на колени, приподнялась, чтоб ему было удобнее. Волосы на лобке были как мягкая замша. Он растирал ей клитор, пока все тело не напряглось, а потом она кончила, задыхаясь, с тонким стонущим кашлем. К собственному удивлению, он ощутил эрекцию. Подождав, пока она спадет, что отняло несколько минут, он сказал:

— Я пойду, наверное.

Она уставилась на него:

— А как же я?

— Анна, — напомнил он, — мы уже давно в разводе.

— Но ты же опять здесь. Ты рад меня навестить и трахнуть, ты за этим явился.

— Ты сама хотела.

Она стиснула его руку.

— Я вижу эту штуку, — сказала она. — Я ее каждый день вижу.

— Когда бы это? Ты ему не нужна. Ты никогда не была ему нужна.

— Я так устала. Даже не знаю, что со мной такое.

— Если бы ты побольше ела…

Она резко отвернулась.

— Не знаю, зачем ты пришел, — прошептала она и добавила более настойчиво: — Я видела эту штуку. Я ее в этой комнате видела. Она стояла там и заглядывала в окно.

— Господи! — вырвалось у него. — Отчего ж ты мне не сказала?

— А с какой стати?

После этого она быстро уснула. Кэрни отвернулся от нее и уставился в потолок, прислушиваясь к шуму машин на Чизвикском мосту. Он долго не мог сомкнуть глаз. Когда же заснул, то во сне ему явилось воспоминание о детстве.

Воспоминание было очень ярким. Ему три года, может, меньше, он собирает камушки на пляже. Ему казалось, что все объекты на пляже перенасыщены, как в завлекательной рекламе: все слишком резкое, чересчур яркое, излишне отделенное от фона. Солнечный свет играл на отступавшей волне. Песчаный берег цвета льняной шторы, плавно закругляясь, уходил вдаль.