Изменить размер шрифта - +
Меня».

Той ночью в нем что-то изменилось. На следующем представлении он провалился прямо сквозь видения детства в какое-то другое место.

 

25

Проглоченные богом

 

Майкл и Анна Кэрни снова ехали на север от Нью-Йорка. Акцент у них был английский, одежда — свежая и чистая, выражение лиц — слегка озабоченное. На сей раз они двигались без спешки. Кэрни выбрал пункт проката в спальнике и арендовал там серый «БМВ». Они побездельничали немного на Лонг-Айленде, затем вернулись на материк и двинулись дальше на север вдоль береговой линии, углубляясь в Массачусетс.

Они останавливались поглазеть на все сколько-нибудь интересное, все, упомянутое на дорожных указателях. Случалось это нечасто, если не считать остановок у моря. Кэрни чувствовал себя внезапно провалившимся в прошлое: бороздя блошиные рынки и секонд-лавки в каждом городке по пути, он откапывал там зачитанные книги, древние видеопленки и восстановленные на CD альбомы, привязанность к которым он прежде никогда не осмеливался явить на публике. Назывались эти вещи «Незабвенный огонь», «Гончие любви» или как-нибудь еще. Анна поглядывала на него искоса, когда восхищаясь, а когда недоумевая. Они ели трижды в день, зачастую в рыбных ресторанчиках у самой воды, и, хотя Анна набрала вес, она перестала жаловаться, что толстеет. Ночевали где придется, избегали мотелей, стараясь останавливаться в красочных частных домиках с питанием и ночлегом (владельцами оказывались либо красногубые лесбиянки на пенсии, либо вышедшие в тираж брокеры среднего возраста, бежавшие гнева Великого Бычьего Рынка). Настоящий английский мармелад. Чайки, прибой, перевернутые лодчонки-плоскодонки. Чистота и красота побережья.

В конце концов они снова оказались на Пляже Чудовища, где Кэрни снял комнату в обшитом досками коттеджике, с видом на океан через узкую дорогу и дюны. Внутри было голо, как на пляже: окна без штор, паркет потрескался, по углам висят связки высушенного тимьяна. Снаружи на серых досках еще удерживались под морским ветром следы бледно-голубой краски.

— По крайней мере, телевизор есть, — сказала Анна. — И мыши.

Потом спросила:

— Что мы тут делаем?

Кэрни не знал точного ответа.

— Думаю, прячемся.

По ночам ему все еще снились Брайан Тэйт и белая кошка, тающие свечным воском в зловонной духоте клетки Фарадея; но теперь, все чаще и чаще, сны помещали их в абсолютно бессмысленную обстановку. Принимая замысловато официальные сидячие позы, они кувыркались, улетая прочь в непроглядной тьме. Кошка выглядела бы элементом резного орнамента на деревянной полке, вот только размерами не уступала человеку. (Эта странная деталь масштаба сновидений, своеобразный автокомментарий сна, повергала Кэрни в яростное отчаяние — он испытывал резкое, неимоверно удручающее бессилие.) Не переставая кувыркаться, человек и кошка отдалялись, уменьшались в размерах и наконец, иератически жестикулируя, пропадали из виду на фоне медленных взрывов звезд и туманностей.

В сравнении с этим кончина Валентайна Спрэйка могла показаться малозначительной, хотя воспоминания о ней ничуть не утратили гротескности.

— Прячемся, — повторил Кэрни.

 

На третьем году учебы в Кембридже, еще до встречи с Анной или убийств, Кэрни однажды обнаружил, что смотрит в витрину книжного киоска по дороге в Тринити-колледж. Там находилась стопка поздравительных открыток с готовыми текстами, и в тот миг, когда Кэрни проходил мимо, открытки внезапно слились в его представлении с валявшимися на тротуаре автобусными билетами и банкоматными чеками. Внутреннее и внешнее пространство, витрина и улица, были продолжениями друг друга.

Он все еще путешествовал по велениям карт Таро. Двумя или тремя днями позже, где-то между Портсмутом и Чаринг-Кросс, поезд остановился на маршруте — сперва из-за ремонтных работ, потом из-за поломки.

Быстрый переход