В кодовых мастерских и татуажных салонах, куда ни кинь, заправляли одноглазые шестидесятилетние поэты, нагрузившиеся бурбоном «Кармодийская роза»; за витринами были выставлены образцы товара и гибридные проекты, в узких окошках демонстрационных комнат прокручивались анимированные почтовые марки, ордена воображаемых войн или мешки подарков с безобидными, судя по расцветке, сластями, — тут уже яблоку было негде упасть, а тем временем мужчины и женщины в дизайнерской одежде неспешно, уверенно фланировали с террас корпоративных анклавов над Корниш, оживляясь в предвкушении земной кухни. Они направлялись к ресторанам в гавани, к огням гавани на темно-винной морской глади, откуда затем, поздно вечером, вернутся в Манитаун — создатели богатства, подвижники преуспеяния, чуточку слишком хорошие для всего такого, по собственному описанию, а все ж таинственным образом возбуждаемые дешевкой и безвкусицей. Нарастал гомон голосов. Над толпой носился смех. Везде музыка, звуковые эффекты, перетекая друг в друга, резали уши, спорящие друг с другом басы слышны были за двадцать миль в море. А над всей этой суетой реял резкий, требовательный феромон человеческого предвкушения, запах, слагаемый не столько сексом, похотью или агрессией, сколько навязчивой смесью ароматов дешевой жратвы и дорогих духов.

Серия Мау знала эти запахи, как знала звуки и виды.

— Вы себя так ведете, словно я вообще ничего об этом не знаю, — сказала она сетевым операторам. — А я-то знаю. Девушки-рикши и парни с татухами. Тела! Я там была, я этим занималась. Я такого навидалась, я больше не хочу.

— Ты бы хоть культивара себе вырастила. Ты такой красоткой станешь.

Они вырастили ей культивара. Ее саму в возрасте семи лет. Украсили бледные ручонки замысловатыми спиральными браслетами цвета хны, облачили в белое атласное платьице до пола, с муслиновыми бантиками и кружевной оторочкой. Существо робко уставилось куда-то себе под ноги и прошептало:

— От чего отказалась, то вернулось.

Серия Мау отогнала теневых операторов.

— Не нужно мне тело! — прикрикнула она на них. — Не хочу я красоткой выглядеть. Не нужны мне эти телесные ощущения.

Озадаченную культиварку ударило спиной о переборку и протащило по ней до пола палубы.

— Ты меня не хочешь? — спросило существо. Продолжая поднимать и опускать взгляд, оно зашлось в приступе плача. — Я не уверена, где я… — успело произнести оно, прежде чем веки его устало сомкнулись и тело перестало шевелиться. А теневые операторы прижали тонкие лапки к лицам и убрались по углам, издавая шум вроде жжж… жжж… жжж…

— Откройте мне канал к дяде Зипу, — велела Серия Мау.

Дядя Зип, портняжка, работал в ателье на Генри-стрит, вниз от мола. Некогда он был знаменит, а его выкройки лицензировались во всех крупных портах. Энергичный толстяк с лазуритовыми глазами навыкате, запавшими белоснежными щеками, губами как розовые бутоны и животом, подобным огромной восковой груше, он утверждал, что открыл первоисточники жизни, закодированные в белках окаменелостей Радиозалива, менее чем в двадцати световых годах от края самого Тракта. Стоило ему верить или нет, зависело от тесноты знакомства. Какие бы коды ему там ни удалось обнаружить, стал он не богаче обычного ательера: дядя Зип не стремился к большему — во всяком случае, так утверждал. Он жил с семьей над ателье, по каким-то церемониальным соображениям. Жена его носила ярко-красные платья танцовщицы фламенко. Все дети были женского пола.

Когда Серия Мау явила свою уловку в центре ателье, дядя Зип давал концерт.