— Это для пары друзей, — сказал он, увидев, как она поднимается. — Останься — и кое-чему научишься. Либо же приходи позже.

Дядя Зип был облачен в белую рубашку и черные брюки с поясом на уровне подмышек. Он играл на клавишном аккордеоне. На обеих белых как мел щеках проступили розоватые пятна, что придавало ему сходство с большой фарфоровой куклой, блестящей от пота. Его инструмент, древний и сложной конструкции, с клавиатурой цвета слоновой кости и сверкающими хромированными кнопками, поблескивал и мерцал в сиянии неоновых огней Кармоди. Играя, он покачивался из стороны в сторону в такт аккордам. Пел чистым, взрывным контратенором. Не видя его, трудно было заключить, кто поет — женщина или мальчик? Лишь потом едва сдерживаемая агрессия выдавала мужчину. Аудиторию составляли трое или четверо темнокожих мужиков в тесных брюках, люрексовых рубашках, с помпезными прическами цвета черного янтаря; они пили и болтали, вроде бы даже не слушая исполнителя, хотя при особо высоких, яростных раскатах с едва заметным одобрением усмехались ему. Время от времени в открытое помещение забегали две-три девчонки и дергали дядю Зипа, называя его папой. Дядя Зип продолжал, притопывая ногами, играть и утирать пот с бровей китайской фарфоровой куклы.

Наигравшись вволю, он отпустил слушателей; те исчезли в ночи Манитауна с непринужденной ленивой грацией хипстеров, только их и видели. Сидя на стуле, портной тяжело переводил дух. Потом, отдышавшись, наставил толстый палец на Серию Мау Генлишер.

— Привет, — сказал он. — Ты что, решила уловку сюда спустить?

— Ой, да полно тебе! — ответила Серия Мау. — Я дома этой чухни наслушалась.

Уловка Серии Мау имела кошачье обличье. Модель низкого класса, кодировавшая цветом перемены настроения. В остальном же неотличимая от домашних кошек Древней Земли — маленьких, нервных, остроносых, привычных тереться мордой обо все подряд.

— Посылать уловку портняжке — оскорбление, знаешь ли. Навести дядю Зипа лично или не приходи вообще.

Он утер лоб огромным белым носовым платком и рассмеялся высоким, не лишенным приятности смехом.

— Если хочешь стать кошкой, — предложил он, — я тебе без труда такую склепаю.

Он склонился к ней и несколько раз потыкал рукой голограмму.

— А это что? Это призрак, юная леди. Без тела ты — фотино, реактор слабого взаимодействия нашего мира. Я тебе даже выпивку не выставлю.

— У меня уже есть тело, дядя, — вежливо напомнила ему Серия Мау.

— Так зачем ты сюда вернулась?

— Пакет не фурычит. Он отказывается со мной говорить. Поди догадайся, для чего он нужен.

— Я тебе говорил: это сложно. Я тебя предупреждал, что будут проблемы.

— Ты не говорил, что он не твой.

Белый лоб дяди Зипа прорезали тонкие морщины недовольства.

— Я сказал, что он принадлежит мне, — с готовностью признал он. — Но не утверждал, что я его создатель. Вообще-то, его мне Билли Анкер принес. Пацан говорил, что считает его современной поделкой. Думал, это K-техника. Военная. — Он пожал плечами. — Кое-кто из этих, ну, не следит за словами… — он покачал головой и осуждающе поджал губы, — хотя этот пацанчик Билли обычно очень сообразителен, на него можно положиться. — Поняв, что нить рассуждений ведет в никуда, он снова пожал плечами. — Он его в Радиозаливе натырил, но не вкурил, что эта штука делает.

— А ты?

— Я не узнаю́ руки мастера. — Дядя Зип распростер собственные руки и исследовал их взглядом. — Но я за день разобрался с покроем. — Он гордился своими пухлыми пальцами и чистыми ногтями, похожими на лопатки, так гордился, словно одно его прикосновение могло напрямую рассечь гены в нужном месте — как гениальный башмачник одним движением раскраивает колодку.