|
Двигатели ее были отключены. Коммуникаторы молчали. Внутри ничто не двигалось; снаружи лениво моргал единственный синий путеводный огонек, обычно используемый лишь на парковочной орбите, — неохотно и регулярно подмигивал пустоте. Сам корпус покрылся шрамами и оспинами, его местами сточило от контакта со средой без названия, словно путешествие через червоточину было эквивалентно тысячелетнему пребыванию в кофемолке, где движения зерен так же далеки от ньютоновских, как путь поезда с кручи. Быстро остывая, корабль из алого стал сливовым и затем принял обычный свой оттенок закаленной стали. Многих наружных установок недоставало. Позади тонкой скрученной пленочкой белого света сиял выход из червоточины. Часа два-три корабль бесконтрольно кувыркался в пустоте. Затем возгорелся термоядерный факел. «Белая кошка», точно повинуясь неслышной команде, встряхнулась и перелетела на парковочную орбиту у ближайшего крупного небесного тела.
Вскоре после этого проснулась Серия Мау Генлишер.
Она оказалась в своем баке. Вокруг царила тьма. Ей было холодно. Она пребывала в недоумении.
— Экраны! — приказала она.
Ничего не случилось.
— Я на своем корабле или где? — воскликнула она.
Тишина. Она неловко поерзала во тьме. Протеома бака показалась ей безжизненной и тягучей.
— Экраны! — воскликнула она.
На сей раз коммуникаторы отозвались, послав ей две-три картинки: грубого разрешения, уложенные внахлест, крапчатые от интерференции.
Она увидела обитаемую секцию K-рабля и крупный человекообразный объект белого цвета, распростертый по полу; камеры медленно облетели его кругом, и оказалось, что это расчлененный труп. Одежда, сорванная гравитационными силами, разлетелась по углам каюты, словно белье в барабане стиралки, а с нею и одна рука трупа. Стена рядом с телом была измазана красной жидкостью. Вторая картинка представляла дядю Зипа: тот играл на аккордеоне на борту корабля, бесконечно летящего вниз по червоточине. Музыку заглушали вопли пилота:
— Господи! Срань господня, вот дерьмо!
На третьей картинке губы дяди Зипа, взятые крупным планом, ожили, повторяя слова:
— Если взять голову в руки, можно отсюда выбраться.
— Зачем ты мне это показываешь? — спросила Серия Мау.
Корабль не ответил. Потом вдруг отозвался:
— Все это происходит одновременно. Это передача в реальном времени. То, что с ним произошло, все еще происходит. И будет происходить вечно.
Дядя Зип посмотрел на Серию Мау.
— Спасите, — прошептал он.
Его скрутила рвота.
— В общем, довольно интересный феномен, — заметила математичка.
Серия Мау еще мгновение наблюдала за ним.
— Выпусти меня отсюда, — сказала она затем.
— Куда ты желаешь отправиться?
Она беспомощно шевельнулась в баке.
— Нет, — проговорила она, — я имею в виду — выпусти меня отсюда.
Ответа не последовало.
— Но это ведь невозможно, правда? А что случалось тогда, ну, пока ты меня усыпляла? Я думала, что фокусника вижу, но это был лишь сон внутри сна. Я думала…
Она почувствовала себя тринадцатилетней девочкой и изобразила беспомощное пожатие плечами. Жидкость в баке вяло колыхнулась. Серии Мау почудилось, что протеома растекается по останкам ее физического тела, точно теплый плевок. Пятнадцать лет отчаяния.
— Ай, ладно, какая теперь разница? Я правда устала. Мне плевать. С меня хватит. Хочу вернуться домой и чтобы всего этого никогда не случалось. Хочу свою жизнь назад.
— Позволь тебе кое-что показать, — начала математичка.
— Что?
— Экраны, — приказала математичка. |