Он ни за что не полюбит такую счастливицу.

Кэрни отвернулся от спящей; его придавило тяжестью ее правоты. Он задумался о том, что увидел днем на мониторе в лаборатории Тэйта. Надо будет поговорить со Спрэйком; он уснул с этой мыслью.

Когда он проснулся, Анна стояла над ним на коленях.

— Помнишь мою шапку-ушанку? — спросила она.

— Что?

Кэрни уставился на нее, малость одурев от внезапного пробуждения. Он глянул на часы. Десять часов утра, шторы раздвинуты. Окно она тоже открыла. Комнату заливал свет, слышался людской гомон и шум уличного трафика. Анна завела одну руку за спину, а другую уперла перед собой, подавшись к нему всем телом. Ее белая хлопковая ночнушка задралась, так что стали видны груди; по каким-то сложным причинам Анна никогда не давала их трогать. От нее пахло мылом и зубной пастой.

— Мы в кино ходили, в Фулхэм, смотрели Тарковского, кажется «Зеркало». Но я не тот кинотеатр выбрала, было жутко холодно, а я час просидела на ступеньках снаружи, тебя ждала. Когда ты пришел, то увидел только мою шапку-ушанку.

— Помню я эту шапку, — сказал Кэрни. — Ты сказала, она тебя полнит.

— Лицо уширяет, — уточнила Анна. — Я сказала, что она лицо уширяет. А ты ответил, даже не задумываясь: «Она делает твое лицо твоим лицом. Подумай, Анна: твоим лицом». Ты помнишь, что еще ты сказал?

Кэрни помотал головой. Он едва помнил, как впопыхах мотался в поисках Анны по кинотеатрам Фулхэма.

— Ты сказал: «Зачем всю жизнь извиняться?»

Она посмотрела на него и после паузы добавила:

— Не могу тебе передать, как я была благодарна за эти слова.

— Я рад.

— Майкл?

— Что?

— Я хочу, чтоб ты меня трахнул в шапке-ушанке.

Ее рука показалась из-за спины — и действительно, в ней была шелковисто-серая шапка размером с кошку. Кэрни захохотал, Анна тоже. Она нахлобучила шапку и тут же словно лет десять сбросила, и улыбнулась во весь рот; улыбка была прекрасна и так же уязвима, как ее запястья.

— Никогда в жизни не пойму, зачем надевать шапку-ушанку на фильм Тарковского, — сказал он.

Он задрал ей ночнушку до копчика и потянулся вниз. Анна застонала. Кэрни еще что-то соображал и время от времени думал: «Может, этого окажется достаточно; может, ты меня наконец отпустишь, продавишь мной стенку между мной и мной».

И еще он думал: «Может, это тебя спасет от меня».

Позже он сделал телефонный звонок и в итоге встретился с Валентайном Спрэйком на стоянке такси у вокзала Виктория; два-три чумазых голубя сновали у того под ногами. У всех были искалечены лапки. Спрэйк выглядел раздраженным.

— Никогда больше не звони по этому номеру, — сказал он.

— Почему? — спросил Кэрни.

— Да не хочу я, блин, вот и все.

Он и словом не обмолвился о том, что случилось во время их последней встречи. Происшествие со Шрэндер — его побег, если угодно, — Спрэйк предпочитал замалчивать, как и сам Кэрни, что было обычно для безумия; диалог столь глубокий, что восстановить его можно — и то отрывочно, без уверенности — лишь по действиям. Кэрни усадил его в такси, и они потащились через плотный трафик центрального Лондона к Ли-Вэлли, где торговые центры и технопарки все еще были прослоены соединительной тканью жилых кварталов, ни чистых ни грязных, ни новых ни старых, населенных полдневными бегунами и полуживыми дикими котами. Спрэйк мрачно глядел из окна такси на пустые дома и стальные ограды. Он что-то шептал себе под нос.