А отец уже развел в большой каменной чаше грязно-серую вязкую массу, встал на колени, обратив лицо к луне, потом поднялся, отряхивая одежду… и принялся быстро-быстро замуровывать нишу, старательно отводя глаза в сторону и что-то бормоча себе под нос.

Отверстие становится все меньше и меньше. Ребенок то выглядывает как из окошка, то прячется. Он еще смеется, для него это игра. Наконец он понимает: что-то не так. Пухлые ручонки тянутся наружу, но уже поздно…

Отец быстро закладывает отверстие камнями, замазывает глиной и уходит, не оглядываясь.

А вслед ему несется плач ребенка.

— Ахнан был еще очень молод тогда. Он был беден, честолюбив, талантлив и горд без меры. — Жоффрей Лабарт тяжело вздохнул. — Гордыня погубила его. Он соблазнился мечтами о будущем величии, о богатстве, почестях, славе… И о дворце. Таком дворце, какого еще никто никогда не видел. Темные боги творят зло руками людей, и зодчий не стал исключением. Храм гордыни — вот что он выстроил, сам того не понимая.

— А что было дальше?

— То же, что и всегда. Ахнан получил что хотел, но это не принесло ему счастья. До конца дней его преследовали воспоминания о черствой лепешке. До тех нор, пока он не убил себя.

Изображение замутилось вновь. Снова ночь — такая же, как тогда. Бледный свет полной луны озаряет землю. Дворец уже отстроен полностью и высится серой громадой над городом, отбрасывая уродливую тень. Постаревший, сгорбленный Ахнан сидит на низкой деревянной скамеечке у входа. Иногда он поднимает лицо к небу, и тогда видно, что на глазах его блестят слезы. Наконец, он поднимается на ноги, медленно пересекает двор расслабленной шаркающей походкой… И на несколько минут исчезает из виду.

Вот он уже на крыше. Издали его фигура кажется маленькой и жалкой. Шаг, еще шаг… Он остановился, сложив руки на груди, распрямил плечи…

И бросился вниз.

Олег с трудом отвел глаза. Кристалл пульсировал, шевелился, наливался тяжестью в руках. Хотелось отбросить его прочь… Но неумолимая сила все крепче и крепче сжимала пальцы.

— Смотри, чужак!

Голос хранителя зазвучал громко и властно. Против воли Олег снова уставился в светящуюся поверхность.

Дальше пошло непонятное. Изображение мелькало быстрее и быстрее. Коренастые узкоглазые лучники на маленьких мохнатых степных лошадках… Средневековые города… Соборы с острыми шпилями… Какие-то люди в белых балахонах поднимаются на сложенные поленницы с радостными и просветленными лицами… Костры, рыцари с мечами, горящие дома… И всюду кровь, кровь…

Да уж, что правда, то правда. Мир никогда не был уютным местом для жизни. Но неужели все это случилось только потому, что много лет назад здесь, в Сафате, заживо замуровали несчастного ребятенка?

— Да, так оно и есть, — Жоффрей Лабарт устало и печально кивнул, будто прочитал его мысли, — это был не просто ребенок.

— А кто же?

— Божье Дитя. Раз в тысячу лет — иногда немного раньше или позже — в мир приходит Божье Дитя. Приходит ради того, чтобы донести Благую весть до людей. И мир благословен, пока Дитя живет среди нас.

Олег вздохнул, с трудом подавляя зевоту. Ну вот, пошла религиозная мутотень!

— Благую весть? О чем?

Лабарт нахмурился, зачем-то посмотрел на свои пыльные изодранные сандалии и честно ответил:

— Я не знаю.