«Ну, или почти не нужны — ведь коронация пока не состоялась. Царь Хасилон еще жив. А потому Фаррах не может разделаться со мной прямо сейчас. Так что стоит промолчать и приглядеться, за эти часы или дни еще многое может перемениться».

— Я позвал тебя, почтенный Арат Суф…

Фаррах встал с кресла и принялся расхаживать взад-вперед, заложив руки за спину.

— Я позвал тебя для того, чтобы ты подготовил мою первую тронную речь. Это важно.

Он остановился на минуту, оттянул тесноватый ворот вышитой шелковой рубашки. Заметно было, что Фаррах привык к простой одежде и мучился в дворцовых нарядах.

— Я простой солдат и не умею говорить красиво.

Арат Суф пожал плечами:

— На свете нет ничего такого, чему нельзя было бы выучиться при должном прилежании и способностях.

Лицо Фарраха дернулось от глаза до уголка рта.

— Расскажи об этом в городском училище, Хранитель Знаний! — Он четко, язвительно отчеканил каждый слог. — Расскажи, и, может быть, дети тебе поверят. Не все, но некоторые.

— Так чего же ты хочешь?

Арат Суф сгорбился еще больше. Фаррах улыбнулся:

— Вот это уже деловой разговор. Ты, почтенный, занимаешься интригами дольше, чем я живу на свете. И если пока еще не было во дворце ни переворота, ни бунта черни, ты знаешь свое дело. Знаешь, чем живет народ, а уж что творится во дворце — и подавно. Твои шпионы недаром едят хлеб.

Арат Суф чуть приосанился и воспрянул духом. А ведь мальчишка-то не так уж глуп! Понимает, что ему не обойтись без совета и помощи опытного человека.

— И поэтому, — продолжал Фаррах, довольный произведенным эффектом, — ты напишешь для меня такую речь, что эти скоты зарыдают от восторга и пойдут за меня в огонь и воду. — Он мечтательно улыбнулся, устремив глаза куда-то вверх, потом вдруг опомнился и продолжил уже совсем другим, деловым тоном: — А это понадобится, когда начнется война.

Арат Суф с трудом сдержал удивление — пригодилась многолетняя дворцовая выучка. Вот это что-то новое! Царь Хасилон даже в худшие свои дни умел находить слова для разговора с подданными.

И никогда не называл их скотами.

Олег даже не заметил, как прошел день. Кажется, только что занималась заря, отражаясь в разноцветных витражных окнах храма богини Нам-Гет, и Жоффрей Лабарт только что вещал то отчаянно, то страстно об историях давно минувших времен… Олег слушал его, пока сознание сохраняло ясность. Потом окружающие предметы утратили четкость контуров, звуки исчезли и свет погас.

Когда он открыл глаза, уже вечерело. Удивительный горный закат полыхал прямо над головой. Поглядев по сторонам, Олег обнаружил, что лежит у входа в храм на грубой плетеной циновке. Под голову заботливо подсунута свернутая шерстяная ткань. Рядом на большом плоском камне — глиняный кувшин с густым, жирным молоком и полкаравая пахучего, восхитительно свежего хлеба.

Олег протер глаза, сладко потянулся и принялся за еду. Долгий дневной сон придал ему сил, а хлеб и молоко показались удивительно вкусными.

На плечо легла тяжелая рука.

— С пробуждением, чужак! Рад видеть тебя в добром здравии.

Жоффрей Лабарт. А ведь это, наверное, был его ужин. Олегу вдруг стало стыдно — от хлеба осталась только маленькая краюшка, и кувшин почти пуст. Так, на донышке плещется немного.

Старик будто угадал его мысли.

— Ешь, это тебе. Силы тебе еще понадобятся.

А закат уже догорал. Вот и последний луч, будто прощаясь, заиграл на серебряных листьях и цветах, что гирляндами обвивали черные каменные колонны у входа.