Жоффрей Лабарт нахмурился еще больше:

— Повторяю тебе, чужак, — Бог не любит трусов.

Ага. Он любит отважных. И руками других своих верных слуг выкалывает им глаза и подвешивает на дыбу.

Жоффрей Лабарт долго сидел неподвижно, устремив взгляд в никуда. Олег даже забеспокоился — умер он, что ли? Потом достал из складок своей хламиды маленький мешочек из черного бархата на длинном шнурке, осторожно положил туда свой драгоценный кристалл, прикоснулся к нему губами, шепча слова молитвы, потом туго затянул шнурок, связав его хитрым узлом, и… повесил мешочек на шею Олега.

— А теперь уходи, чужак.

Олег опешил от удивления:

— Куда?

— Я очень устал и хочу побыть один… И к тому же я голоден. Спустись в поселок и принеси поесть.

В его голосе зазвучали вдруг требовательные, нетерпеливые нотки.

— Когда выйдешь за ворота, сразу бери влево. Только не ступай на Тропу! С нее невозможно вернуться. Спустишься в долину, там увидишь поселок. В дома не заходи, людей незачем пугать прежде времени. Дневное пропитание для меня они оставляют на большом плоском камне.

Олег послушно поднялся с места. Светает. Хорошо бы и ноги размять, лишь бы уйти хоть на время от бесконечных кровавых кошмаров и вопросов, на которые нет ответа, от этого сумасшедшего старика, который смотрит на него в упор и чего-то ждет, от себя самого, наконец.

— Эй, чужак!

Олег обернулся.

— Только смертью смерть поправ, обретешь ты настоящую жизнь. Спаси Божье Дитя — и весь мир спасешь вместе с ним. Прощай.

Олегу вдруг очень захотелось вернуться, припасть губами к морщинистой руке и попросить себе… Не спасения, нет, но веры и мужества и сил, чтобы совершить невозможное, но почему-то он этого не сделал.

— Прощайте, учитель.

Он низко поклонился старику, потом резко повернулся и вышел.

А во дворце в это время скончался царь Хасилон. Он умер тихо, не приходя в сознание. Когда первые рассветные лучи солнца пробились в его спальню сквозь шитые золотом тяжелые гардины, царь больше не дышал. Его лицо разгладилось, он даже помолодел, будто вместе с жизнью ушла тяжесть потерь и ошибок, и теперь лежал, вытянувшись во весь рост, с улыбкой на лице.

Будто спал и видел хороший сон.

Старый Расмут загасил ненужный уже светильник, сложил руки умершего на груди, потом опустился на колени и прочитал молитву. Молитва была старая, а по нынешним временам, когда всем велено молиться лишь Единому Богу, — запретная. Но, рассудив здраво, что Богу все равно, а людям — тем более, старый Расмут истово просил Тас-Джелатта, древнего бога — упокоителя мертвых с тремя головами, даровать покой и прощение почившему царю. Пред лицом смерти все равны, но каждый властитель успевает нагрешить много больше, чем обычные люди, и потому особенно нуждается в такой молитве. И горько было думать о том, что царь скончался, но некому скорбеть о нем, некому молиться за его душу, и вспоминать о нем тоже будет некому.

Закончив молиться, Расмут тяжело поднялся с колен — сказывался застарелый ревматизм, — прикрыл лицо покойника вышитым покрывалом, погасил ненужный уже светильник…

Он еще постоял у двери, прощаясь со своим господином. Все осталось далеко в прошлом — и долгие годы беспорочной службы, и вздорный характер покойного, и короткие минуты отдыха, царские милости и беспричинный гнев.

Только несколько слов, произнесенных прерывающимся шепотом, стали ему наградой. Они и сейчас звучат у него в ушах:

«Расмут Гервер, сын Алема! Ты один… остался верен».