Когда проехал император, мы увидели зрелище, которое мне запомнится надолго. Собственной колесницей, запряженной двумя лошадьми, управляла жена императора Поппея Сабина.

Могу откровенно признаться, что столь великолепной женщины я никогда не видел. Ее голову венчали светлые волосы, которые скрепляли крохотные ленточки и заколки, украшенные драгоценностями. Ее прекрасное лицо, очень похожее на те, какие я видел у статуй, сверкало белизной, оно отличалось бледностью и изяществом, свойственным фарфору, глаза были небесного цвета, а губы – нежно-розовые. Обнаженная шея и рука шокировали, но в то же время восхищали. Она стояла в колеснице так неподвижно, что можно было подумать, будто это изваяние. Ее одежды были из чистого шелка цвета столь естественной лаванды, что мне показалось, будто я вдыхаю ее запах.

Толпа замерла в безмолвии, пока проезжала императрица, а когда она появилась передо мной, я почувствовал, что у меня перехватило в горле. Во всей империи не могло быть женщины прекрасней, чем она.

Я услышал, как голос прошептал мне в ухо: «Она столь же влюблена в себя, сколь и богини, но зубы у нее такие же, как у змеи».

Эти слова произнес Салмонидес, заметив, что на моем лице появилось выражение восхищения.

Он сказал тихо, чтобы больше никто не расслышал: «Каждый день она купается в молоке и втирает в свои руки слизь крокодила. Она ведет себя подобно аристократке, но в душе остается блудницей. Это из-за нее Нерон разделил судьбу Ореста и Эдипа».

Я знал, что имеет в виду Салмонидес, и пытался избавиться от чарующего видения. Он был прав. Сколь бы красивой и соблазнительной ни была Поппея, она олицетворяла дьяволицу, предназначение которой – губить мужчин.

Вот что я скажу тебе, мой сын, дабы ты знал, что от Рима нельзя ожидать ничего хорошего. На поверхности он кажется привлекательным и соблазнительным, но в его чреве заключено зло. Мой сын, я это говорю тебе также, чтобы ты смог выбрать праведный путь.

Когда я пишу эти слова, тех, кто жил в Иерусалиме, уже нет, а все, кто знал Мессию при его жизни, ушли в небытие. Но те, кто в Риме, все еще живут, но они так и не узнали его. Человека, которого они называют Мессией и чьего возвращения ждут, не существует, его никогда не было на свете, и они будут ждать его вечно.

Однако ты, мой сын, еврей и обязан дождаться человека, который вернется и объявит Царство Божье на земле. Он придет только к евреям, ибо он еврейский Мессия.

Следовательно, не рассчитывай на Рим, ибо там избрали неверный путь, ведущий к лживости и забытью.

Была полночь, и в квартире Бена горела лишь лампа на его письменном столе. Бен и Джуди сидели близко друг к другу. Бен переводил, а Джуди читала то, что он писал, – она вместе и одновременно переживали события, происходившие в жизни Давида.

Оба долго не разговаривали, продолжая смотреть на последнюю строчку, которую написал Бен. Время для них остановилось, они застыли в далеком прошлом между мечтами и явью. Казалось, будто оба боялись, как бы это состояние не развеялось.

Наконец, после долгого молчания, Бен бесстрастно сказал:

– Просто невероятно. – Он говорил машинально, безо всякого чувства. – В этом свитке заложена мощность бомбы в пятьдесят мегатонн, а если она взорвется… – Он уставился перед собой. Глаза у него становились стеклянными и смотрели будто издалека. Джуди задалась вопросом: «Бен, где ты сейчас?»

Постепенно, точно человек, пробуждавшийся от очень глубокого сна, Бен начал шевелиться и подавать признаки жизни. Он выпрямил спину, потянулся и простонал. Затем посмотрел на Джуди и слабо улыбнулся.

– Многим этот свиток не понравится. Ватикан уж точно не обрадуется, ведь один из первых сторонников Иисуса осуждает Римскую церковь.

Он сухо рассмеялся, на лице его отразилась горечь.

– Не знаю, как остальные свитки, но этот им точно захочется уничтожить.