Он пошел в ванную, принял холодный душ, привел себя в порядок и появился в свежей одежде, но мысль о странной потере памяти, случившейся во время последнего перевода, не выходила у него из головы. Бен помнил лишь необъяснимое и непреодолимое побуждение, охватившее его, заставившее продолжить работу, несмотря на крайнюю усталость, до тех пор, пока он не свалился от изнеможения. Это было почти сверхъестественное побуждение, с которым он не мог ничего поделать…

Энджи сидела за обеденным столом, она уже разлила дымящийся кофе по чашкам и смотрела, как Бен приближается к ней.

– Энджи, извини, что заставил тебя волноваться. Обычно я сплю очень чутко.

– Я знаю это. Вот, выпей крепкого кофе. Бен, скажи мне, почему ты сейчас прихрамывал? Ты ушиб ногу?

Бен смотрел на нее с некоторым удивлением.

– Почему ты спрашиваешь, Энджи? Я всегда прихрамывал. Ты ведь знаешь об этом. – Он почему-то нахмурился. – С того самого дня, как на озере произошел несчастный случай…

Энджи смотрела на него с минуту, затем, не обращая внимания на его слова, сказала:

– Послушай, мне в голову пришла замечательная идея. Давай покатаемся по побережью. У меня нет никаких дел, да и погода чудесная.

Бен машинально посмотрел в сторону кабинета, где под лучом яркого света разметались листы со вчерашним переводом, будто по ним пронесся ураган. Бен снова вспомнил жуткую атмосферу, окутавшую его, пока он работал. Он неожиданно услышал голос матери, которая произносила когда-то столь знакомые, но давно забытые слова. Жизненное кредо Ионы: первый псалом.

Как они оба похожи – Иона Мессер и Иона бен Иезекииль.

– Мне что-то не хочется…

– Я вчера ждала тебя до двух часов ночи.

Он ничего не ответил и лишь смотрел в сторону кабинета.

Энджи погладила его руки своими длинными прохладными пальцами.

– Ты слишком много работаешь. Давай же покатаемся. Мне казалось, что тебе всегда нравилось кататься. Так ты немного развеешься.

– Не сегодня. Я не хочу отвлекаться. – Бен бросил взгляд на часы. – Через два часа принесут почту. Я дождусь ее.

– К тому времени мы уже вернемся.

– Энджи, – сказал он и встал, не прикоснувшись к кофе. – Как ты не понимаешь? Сейчас я не могу бросить работу.

– Почему? Кажется, ты сказал, что уже перевел свитки.

– Я перевел. Но… – Но что? Что он мог сказать ей? Как объяснить этот неожиданный приказ оставаться рядом со свитками, читать их снова и снова. Слова Давида, это растущее нетерпение, с каким он ждал прибытия следующего свитка. – Дело просто в том, что…

– Перестань, Бен. Пойдем.

– Нет, ты меня не понимаешь.

– Ладно, объясни мне все и, может быть, тогда я пойму.

– Перестань, Энджи! Ты даже не спросила меня, о чем говорится во втором свитке! Боже милостивый, он поразителен, а тебя это даже не интересует!

Она уставилась на него с раскрытым ртом и молчала.

Бен тут же пожалел о том, что сказал. Он засунул руки в карманы брюк и хмуро уставился на пол.

– Ах, Энджи, – пробормотал он.

Она тут же вскочила и обняла его. Бен заключил ее в свои объятия, и оба так стояли некоторое время.

– Все хорошо, – нежно пробормотала она. – Ничего страшного. Я все понимаю, только по-своему.

Энджи прижалась к нему, и он понял ее лучше всяких слов. Бен неожиданно стал целовать ее в уста, щеки, шею. Он действовал торопливо и резко, будто отчаяние вынудило его отдаться любовной страсти. Он держал Энджи так крепко, что ей стало трудно дышать. Бен вел себя как мужчина, движимый слепым вожделением.