– Больше так делать не буду.

Энджи задержалась у открытой двери, будто думая, что еще сказать.

– Бен, я действительно думаю, что эти свитки интересны.

– Хорошо.

– Но ты должен учесть, что я незнакома с еврейскими делами.

– Ты ведь знакома со мной, правда?

– Бенджамен Мессер! – Энджи была по-настоящему удивлена. – Впервые слышу от тебя признание, что ты еврей! Обычно ты всячески стараешься отрицать этот факт.

– Не отрицать, моя любимая, а забыть о нем. Вот в чем разница.

Бен расхаживал по квартире все оставшееся утро и весь день. Он вспомнил, что пора накормить Поппею. Ему удалось решить несколько вертикальных строчек и кроссворде из «Лос-Анджелес таймс». Он прослушал несколько записей, проглотил сандвич с сыром и снова расхаживал по квартире. Почтальон вот-вот должен прийти.

Бен выкурил почти целый пакет трубочного табака. Ровно в четыре часа он решил спуститься вниз и заглянуть в почтовый ящик. Бен ждал, что постучат в дверь и придется расписаться за заказной пакет, но, когда этого не произошло, он усомнился, приходил ли почтальон вообще.

Почтальон приходил.

В других ящиках лежала свежая почта, в его ящик опустили счет за газ, а в мусорную корзину жильцы уже выбросили новые журналы. Однако маленькой желтой квитанции в его почтовом ящике не оказалось.

Только сейчас Бен понял, с каким нетерпением ждал пятый свиток. Теперь он чувствовал себя совершенно подавленным. Свинцовое небо разразилось легким дождиком, омывшим тротуары западной части Лос-Анджелеса. А Бен, словно идиот, стоял и смотрел на почтовые ящики. На свете нет ничего худшего, чем строить надежды, которые не сбудутся. Ему казалось, что он вот-вот расплачется.

– Это невыносимо. Это невыносимо, – бормотал он снова и снова, поднимаясь к себе. Почему нельзя доставить свитки быстрее? Почему ему каждый раз приходится страдать от столь мучительного ожидания?

Вернувшись к себе, Бен включил обогреватель, налил себе большой бокал вина и устроился на диване. Вскоре к нему на колени запрыгнула Поппея, начала мурлыкать и тереться о его живот, будто давая понять, что она рада его обществу.

– Поппея, не знаю, что на меня нашло, – тихо пробормотал он, обращаясь к кошке. – Раньше со мной такого не бывало. Прямо какое-то наваждение. Почему так происходит? В чем причина? Может, виноват Давид? Как может человек, усопший две тысячи лет назад, полностью завладеть мною?

Бен медленно потягивал вино и почувствовал, что в комнате становится теплее. Становилось тепло, будто его накрыли теплым одеялом. Бен погружался в сонное, приятное состояние, от которого ему стало легко. Он откинул голову назад.

Почти тут же на него хлынули воспоминания о днях, проведенных вместе с Лейбовицем. Казалось, будто воспоминания до сих пор держали взаперти по неизвестной Бену причине, и вдруг нашелся ключ, позволивший отпереть эту дверь. И воспоминания о тех днях, о которых Бен давно забыл, обрушились мощным потоком.

В его сознании возникли и другие картинки, не столь приятные, как воспоминания об ортодоксальной школе и Соломоне. В его памяти мелькали картинки из детства, проведенного в Германии, эмиграции в Соединенные Штаты, трудных лет роста под опекой матери.

У Бена не было ни братьев, ни сестер. Даже отца не было. Он помнил только себя и мать. А мать, единственный родитель и товарищ, оказалась почти невыносимым человеком.

Тут в его память ворвался другой образ. Ее запястье. Запястье его матери. Она всегда носила длинные рукава, чтобы не показывать его.