|
Базовая стойка «Незыблемой Горы». Во взрослом теле голем тоже её использовал, когда тренировался согласно заложенному графику. И Бин Жоу принимал её легко и непринуждённо. Тут же, в этом странном сне, она давалась с безумным усилием. Мускулы дрожали от непривычной нагрузки. Баланс был шатким, любой толчок — и тело не выдержит стойку, завалится на бок, упадёт. «Я» чувствовал, как лодыжки едва держат вес, распределённый столь неестественно в этой странной позе, которую, казалось, придумали палачи.
«Неверно». — Тело не понимало слов, но ощущение угрозы было сильнее любых окриков. И тут же — свист! Щёлк! Чёрная молния хлыста рассекла воздух и впилась в правое плечо. Не просто боль — взрыв, пробирающий до костей. Огненная игла вонзилась в мышцу, парализуя на миг всю руку. Тело дернулось, стойка распалась. «Я» услышал «свой» сдавленный стон, больше подходящий не ребёнку, а дикому зверю. «Стойка!» — Кнут снова отдал приказ. Голос кнута был неким безжалостным абсолютом. Смыслом существования на этой холодной, каменной площадке. Любое невыполнение — боль. Тело замерло, судорожно пытаясь вернуть утраченное положение. Дрожь в мышцах усилилась. Я чувствовал каждое волокно, каждый нерв, кричащий под кожей. Моя взрослая осознанность, запертая в этом детском теле, анализировала: слишком высоко центр тяжести. Вес распределён неравномерно. Пресс не напряжён… Наставник взмахнул рукой. Начался цикл ежедневных мучений, призванных сделать из хрупкого детского тела ту самую машину для убийства, в которую я попал по прошествии многих лет после этой тренировки. Комплекс упражнений — не просто последовательность движений. Скорее, это был некий извращённый танец боли и дисциплины, который следовало довести до автоматизма. Плавные переходы из одной низкой стойки в другую — «Летящий Журавль», «Падающий Лист», «Змея, Готовящаяся к Прыжку». Пафосные названия несли за собой глубокий метафорический смысл, но куда важнее было, что они заставляли тело выложиться по полной. Каждое движение должно было быть выверено до миллиметра, каждое напряжение мышц — точным, каждое смещение центра тяжести — мгновенным и безошибочным. Иначе хлыст в руке наставника снова начнёт говорить, и придёт боль. Боль, которую даже в странном сне я чувствовал в полной мере. И «я» делал. Вернее, тело делало, подчиняясь вбитым инстинктам и страху перед хлыстом. Но теперь… теперь голова Бин Жоу была не пуста, в ней, волей этого сна, находилось моё сознание. Я чувствовал, как связки натягиваются до предела в «Падающем Листе». Как квадрицепс дрожит под нагрузкой в глубоком приседе «Незыблемой Горы». Как пресс каменеет в моменты перехода. Моя взрослая логика, мой холодный ум, отточенный годами офисной работы и месяцами вынужденного наблюдения, а также некоторая «отдалённость» всего происходящего накладывались на эти мучительные движения. Анализировали, запоминали. Слишком медленный разворот в «Журавле». Инерция не используется. Лишняя трата энергии. Стоило мне это осознать, как я попытался всё исправить, но не успел. Щёлк! Хлыст бьёт по задней поверхности бедра. Огненная волна боли продирает до внутренностей. Тело дёргается, но не падает. Оно знает, что если не удержишься, то боли будет в два раза больше. В «Змее» левая рука отстаёт. И опять я не успел. Щёлк! Хлыст, словно язык какого-то жуткого существа, тут же ударил в предплечье. Онемение сползло к пальцам, чтобы через удар сердца пропасть. Но с каждым ударом, с каждой исправленной (пусть и через боль) ошибкой приходило понимание того, как делать всё правильно. Я не просто видел движения — я чувствовал их механику. Ощущал её, как беспристрастный наблюдатель, постигая эту науку изнутри. |
