Чувствуя приятную расслабленность во всём теле, которая во многом была следствием поглощения печени духовного зверя, я улёгся поудобнее и, ощущая, как накатывает сонливость, пожелал:

«Хочу увидеть сон о прошлом Бин Жоу».

Разумеется, я рассчитывал снова оказаться на одной из тренировок, но, видимо, так как не конкретизировал желание, приснилось мне совсем иное.

Да, я снова оказался в теле молодого голема. В этом сне он был ещё младше, чем во время видения о бойне на манеже. Ненамного — примерно на полгода или на год.

Бин Жоу шёл по усыпанной жёлтым песком тропинке, пролегавшей по дну ущелья рядом с полноводным ручьём, закованным в камень. Вокруг юноши справа и слева на расстоянии всего в сотню метров поднимались древние скалы, уходя ввысь почти на полкилометра. Их поверхность была неровной, словно сама природа с неведомым терпением создавала гигантские ступени-террасы, где камень обнажался широкими пластами, будто страницы книги, которую могли читать лишь боги.

И всё же главное не в этом. Дно ущелья и каменные террасы утопали в зелени, которую невозможно было ожидать в сердце безжизненной пустыни. Здесь, в узкой расщелине старых гор, бьющий из глубин родник рождал поток влаги, питавший растения, неведомым образом прижившиеся в этом каменном убежище. И это было похоже на чудо: словно кусок тропического леса, целый фрагмент чуждого климата и биосферы, был вырван и перенесён сюда, в самый центр песков.

Пышные кроны деревьев, высоких, как башни, и раскидистых, словно пытающихся заслонить небо, колыхались над ручьём. Лианы сплетались в сети и свисали тяжёлыми плетями, касаясь поверхности воды. Огромные папоротники раскрывали листья, соперничая с кустами, густо усеянными алыми и жёлтыми цветами. Где-то меж камней блестели мхи и тёмные грибы, предпочитавшие тень. Повсюду жужжали насекомые — пёстрые, яркие, невиданные прежде, — их крылья переливались, отражая солнечный свет. В воздухе стоял густой аромат: влажный, тягучий, наполненный запахами нектара, смолы и цветов.

И всё это буйство жизни существовало в окружении мёртвого мира. За пределами ущелья тянулась пустыня — бескрайняя, выжженная, лишённая даже намёка на влагу. Там царил ветер, несущий песок, там солнце выжигало всё живое, и каждый день означал борьбу за глоток воды. Но стоило сделать шаг внутрь ущелья, и словно оказывался в ином измерении, где жизнь не просто существовала, но била ключом, бушевала, переполняя пространство до предела. Контраст был настолько разителен, что создавал ощущение мистической изоляции, будто это место выпало из законов природы и продолжало жить по каким-то собственным тайным правилам.

Особенно впечатляли скалы. На их уступах тоже хватало зелени: кое-где из камня, цепляясь корнями за трещины, пробивались деревья, и их кроны образовывали висячие сады, касающиеся нижних террас. Казалось, сама каменная плоть гор превратилась в почву для растений. Иногда с высоты падали тонкие нити водопадов. Не постоянные, а словно рождаемые утренними испарениями, и они таяли в воздухе, не долетая до земли. Эти серебристые струи только усиливали впечатление, что ущелье не принадлежало суровой пустыне, а было врезано в неё, как вызов, как издевательская насмешка над безжалостностью внешнего мира.

В этом живом хаосе царил особый порядок. Я заметил птиц, крупных и мелких, разноцветных, как драгоценные камни. Некоторые кричали так звонко, что их крик отдавался в скалах, другие мелькали молниями меж ветвей, блестя металлическим отливом перьев. В лианах копошились существа, которых я не смог сразу распознать: то ли обезьяны, то ли неведомые зверьки. Но они двигались с ловкостью, присущей лишь обитателям тропических лесов.

Я понимал, что нахожусь в самом сердце тайны. Чистый родник из малого магического Источника Воды, пробившийся наружу, сделал это место крепостью жизни в центре царства смерти.