— А не обращался ли кто-нибудь из вас к этому монаху по имени?

— Нет, — ответили оба в один голос, а Грегори добродушно добавил: — Просто брат. Темно же было. По имени-то я мало кого из ваших знаю, тех, что всем известны.

Все верно, ведь братья обращаются друг к другу по имени лишь в стенах обители. В миру же братья безымянны, желая оставаться братьями для всех остальных людей. В данном случае безымянными — к великому сожалению!

— Небось было так темно, что вы и не узнали бы его, повстречай снова? — спросил Кадфаэль напоследок. — Не в лицо, а, скажем, по фигуре, походке? Не было ли в нем чего-нибудь особенного?

— Брат, — терпеливо сказал Грегори, — на нем был капюшон, шел дождь, ничего не разглядишь в черном на черном. А лица его мы вообще не видели.

Кадфаэль глубоко вздохнул, поблагодарил их и собрался было уже в обратный путь, что лежал раскисшими от воды полями, но тут Ламберт нарушил свое привычное немногословие и произнес весьма распространенную фразу:

— Наверное, его видел Альдхельм.

День клонился к вечеру, и Кадфаэлю следовало поторопиться, чтобы успеть к вечерне. Отсюда до жилища Альдхельма в Престоне не более мили, но так как тот пас овец в Аптоне, в этот час он мог быть еще там, а не в своей хижине.

Чего доброго, пришлось бы его дожидаться. И Кадфаэль направился в аббатство через Лонгнерский лес и длинную приречную луговину. Наверное, брод уже стал проходимым, но, поди, грязи там полным-полно, так что путь через перевоз казался куда приятнее, да и короче. Неразговорчивый перевозчик в два счета переправил Кадфаэля через реку, и тот даже сбавил шаг и перевел дух. По эту сторону реки ему тоже надо было пересечь лес, за которым уже начинались окраины Форгейта. На опушке лес был довольно редким, но затем становился густым и темным, тропа сужалась. Всаднику, чтобы тут проехать, пришлось бы сперва изрядно поработать топором, обрубая разросшиеся ветви. Даже в этот еще далеко не сумеречный час, однако при сильной облачности, нужно было тщательно выбирать дорогу, чтобы не выколоть себе глаза. Кадфаэль подумал, что здесь весьма подходящее место для разбойничьей засады. На столь невеселые мысли монаха навели тяжелые облака и унылое безмолвие вечера. Правда, Кадфаэль не давал подобным мыслям завладеть собой полностью. Однако куда ни кинь, всюду клин: святая Уинифред пропала, точнее, не она, а то знамение, которое она оставила ему и коим благоволила ему, и не было более в этом мире покоя и равновесия. Это тем более странно, что на самом деле Кадфаэль знал, где покоится святая Уинифред, и ему следовало бы обращаться со своими молитвами туда, а не к ковчежцу, в котором ее не было. И тем не менее именно от этого ковчега он всегда получал ответы на свои вопросы, а ветер, которому теперь надлежало бы принести ее голос из Гвитерина, безмолвствовал.

Кадфаэль вышел к Форгейту, немного досадуя на то, что позволил себе поддаться унынию. Быстрым шагом он направился к воротам аббатства, дабы поскорее вернуться в реальный мир, где его ожидали вполне осязаемые заботы. Помимо совершенно ясной задачи отыскать Альдхельма, его участия ожидали несколько больных стариков, что было ничуть не менее важно, не говоря уже о больных помоложе и о неотвратимой необходимости следовать признанному им уставу.

В Форгейте Кадфаэль почти никого не встретил, ибо все еще стояли холода, а пасмурный день загнал жителей пораньше в дома, раз уж все дневные работы были окончены. В нескольких ярдах впереди Кадфаэля по тракту шли двое, один сильно прихрамывал. К своему удивлению, Кадфаэль сообразил, что эти широкие плечи и лохматую голову он уже видел раньше, совсем недавно, правда, человек этот тогда не хромал. Второй же путник был явно помоложе и не такой крупный. Эти двое шли, низко опустив головы и плечи, как люди, уставшие от долгого пути, но спешившие поскорее добраться до цели и исполнить свой долг.