Лайам проявил исключительное понимание, несмотря на то, что для немедленной беседы с ним я прервала совещание с капитанами его гарнизона. Он тут же отдал приказ запереть всех собак на псарне или держать их в конюшне всю эту ночь и весь следующий день, как минимум. Людям же было велено заниматься делами и оставить его родственников впокое. Волкодавов самого Лайама еще до того, как он договорил, посадили на поводки и увели во временное заключение, игнорируя укоризненные взгляды на их длинных мордах.

— Ты славная девушка, Лиадан, — произнес Лайам, возвращаясь к совещанию. Похвала для него была необыкновенной редкостью. Он нечасто выражал свое одобрение. И я подумала: насколько славной он станет считать меня, если я расскажу ему правду?

— Спасибо, дядя.

Близился вечер, солнце почти село. У нас остался всего один день, и мне ужасно хотелось пойти к маме, провести это время с ней. Но колесо вращается бесконечно, одна жизнь истекает, а другая, новая жизнь, громко заявляет о своем присутствии, тянется к тебе, заставляет признать свое существование, спешит отправиться по своему пути. Мой сын не мог ждать. Он проснулся, проголодался, и я, услав девушку-помощницу ужинать, сама села его кормить. Для нас уже был готов медный таз, наполовину заполненный теплой водой, но служанка еще не купала сына, зная, что я люблю делать это сама. Я распустила шнурки на платье, дав ему грудь, и он довольно зачмокал, нежно постукивая по моему животу кулачком и серьезно глядя на меня своими серыми глазами. Я тихонько напевала, чувствуя странное успокоение, обычно наступающее, когда приходит молоко, словно какая-то внутренняя сила заставляет тебя сидеть тихо, пока не насытился ребенок. Позже я отнесу малыша к маме, если она не заснет. Теперь она с Финбаром и лучше их оставить вдвоем. Ей нужно со многими попрощаться, но тяжелее этого прощания обещает быть лишь одно.

Через некоторое время я приложила Джонни к другой груди. Сначала он запротестовал, потом сомкнул губки на соске и снова стал сосать. Для такого малыша он обладал отменным аппетитом. В это время я обдумывала предложение Конора уйти к ним в лес. Я, а позже и мой сын, можем присоединиться к друидам. Я размышляла о приказании Хозяйки Леса: «Больше никаких одиноких прогулок. Мальчик должен оставаться в лесу». Ни в одной из возможных картин моего будущего нет места отцу Джонни.

Малыш заснул. Значит, купаться сегодня не будем. Жанис и так упрекала, что я слишком часто его мою. Для ребенка, говорила она, неестественно быть таким чистым и столько времени плескаться в воде. Он что, шутила Жанис, сын Мананнана мак Лира, бога моря? Но я только смеялась над ее замечаниями. Джонни ведь так любил эти купания, любил плавать, качаться на теплых волнах, шлепать ручками и ножками по мягкой, вечно меняющейся поверхности воды. Я не могла отказать ему в таком маленьком удовольствии и пообещала, что летом мы отправимся плавать в озере. Когда он подрастет, я научу его нырять со скалы и возвращаться на берег, как когда-то давным-давно делала это сама с Шоном и Ниав. Я покажу ему, каково это — лежать там и чувствовать, как солнце греет тебе спину, а древний камень холодит живот; опускать руку в воду и наблюдать, как между пальцами у тебя плавают рыбки. «Тебе понравится, сынок».

Я застегнула платье и встала, собираясь положить малыша в люльку. Но когда проходила мимо таза с остывающей водой, что-то блеснуло на ее поверхности, разноцветное, как радуга — и тут же исчезло. Я и правда что-то видела? Подойдя ближе, с теплым, спящим Джонни на руках, я уставилась в спокойную воду. И замерла, как каменная, затихла, как самые потаенные, глубоко спрятанные мысли.

Вода двигалась, бурлила, словно вот-вот закипит, но оставалась холодной. Я почувствовала, что за моей спиной открылась и снова закрылась дверь, но не стала оборачиваться.

— Что ж.