Размышляя, выстраивая нить рассуждений, я вдруг запнулся ногой за какой-то неровный скользкий предмет. Мой фонарь осветил его. Это было железное кольцо, вделанное в люк подпола. Сердце радостно забилось у меня в груди. Победа, победа! Авось там найдется улик хоть на йоту. Я рванул за кольцо и приподнял люк. Вот и лесенка — маленькая, узенькая. Не раздумывая ни секунды, я стал спускаться по ней в подпол… Одна, две, три, четыре ступени. Я на земляном полу!

Но лишь только я осветил фонарем пространство подпола, как крик ужаса вырвался у меня. Одной ногой я впотьмах угодил в большой жестяной таз-чашу, полный крови. Я в ужасе выдернул ногу. С нее стекала, капля за каплей, кровь… Дрожь пронизала меня всего. Я низко склонился над страшной чашей, и тут мне бросились в глаза маленькие желтые туфельки, белое платьице, синяя жакетка, шляпка. У меня, старого опытного волка, видавшего всяческие виды и ужасы, горло перехватило спазмом. Я не мог отвести взгляда от этих вещей. Передо мной с какой-то поразительной наглядностью встал образ бедной белокурой девочки с ее страшными ранами.

Еще минута — и я разрыдался бы. Я, Путилин, не знающий, что такое нервы и слабость воли! Страшным усилием я взял себя в руки и стал искать еще что-нибудь «интересное» для храма богини Фемиды. Рядом с чашей, на дощечке, лежал блестящий предмет. Я взял его, и он задрожал в моих руках. Это было длинное круглое прямое шило, все темное от запекшейся крови.

И тут меня пронзила мысль: «Так какое же это убийство? Ритуальное, действительно ритуальное или же подделка под него?» Но я сразу же осудил себя за нелепость этой мысли. Легенда о ритуальных убийствах гласит, что выпускаемая кровь употребляется евреями. А тут… тут ее целая чаша. Стало быть, я был прав, прав!.. Огромная радость охватила меня. Я спасу бедного еврея, над которым тяготеет это страшное обвинение!

«Дзинь… трр… трр…» — донеслось до меня. Я услыхал, что дверь проклятого домика уже раскрывается. Быстрее молнии я бросился по лестнице и закрыл над собой дверцу люка.

Она была от ветхости вся в дырах. Потушив фонарь, я приложился к ней ухом.

— А-а, дьяволы, хорошую я вам заварил кашу! — донесся до меня резкий мужской голос. — Будете помнить меня вовеки. Не сегодня, так завтра я вам устрою горячую кровавую баню! Ха-ха-ха! Белый пух будет летать над городом, а мы будем вас крошить, резать… Резать вас будем, дьяволы!..

Никто ему не отвечал. Он, значит, был один, обитатель страшного домика.

— Ха-ха-ха!.. — вдруг опять послышался исступленно-безумный хохот. — Сидишь в остроге, проклятый жид? Что? Небось весь твой кагал тебя не спас? О-го-го-го! Ловко я тебе отомстил! Будешь помнить, как разорять людей… Совсем меня разорил… По миру пустил меня, благородного…

Я услышал шаги негодяя-изверга, приближающиеся к подполу. Только тут я понял, какой совершил промах, оставшись так надолго в подполе. Что мне с ним сделать, если он спустится сюда? Убить его? О, для меня это было бы крайне нежелательно… Мертвое тело не расскажет ничего о содеянном им преступлении, и тайна убийства девочки останется тайной. Кто сможет доказать, что Губерман не сам совершил здесь, в этом подполе, ритуальное убийство христианской девочки? Один я, но этого мало.

То, чего я так страшился, сбылось: изверг подошел к подполу и поднял люк. Я втиснулся в угол, затаив дыхание.

— Страшно… страшно… Кровь… целый таз.