— Да… — не поднимая головы, прошептал ростовщик.

— Вы многих разорили?..

— Я их не разорял. Они, должники, сами себя разоряли… Они брали деньги… Векселя… Неустойки… Опись… продажа с молотка…

— И много, я спрашиваю, таких, которые «сами себя разорили» благодаря знакомству с вами?

— Много.

— Не из евреев?

— Нет.

— Вы всех своих русских клиентов помните хорошо?

— Нет… Где же упомнить, господин Путилин…

— Но особенно лютых врагов знаете? С кем за последнее время вы имели столкновения из-за сведения денежных счетов?

Губерман начал медленно, обдумывая, перечислять фамилии.

— Скажите, а кто-нибудь из них грозил вам местью?

— Ах, господин Путилин, это были обычные фразы о том, что я захлебнусь проклятым золотом, что мне отольются их слезы…

Ростовщик схватился за голову и вдруг как-то завыл, зарыдал.

— Ай-ай-ай… — вырвалось у него с рыданием. — И это правда! Сбылось их проклятие… Золото, кажется, действительно сгубило меня. Все бы теперь отдал за свободу, за то, чтобы снять с себя страшное обвинение.

Путилин с сожалением поглядел на еврея.

— А такого-то вы не знаете? — тихо спросил он у него.

— Нет, что-то не помню…

— Я вам опишу его приметы.

Но когда сыщик указал эти приметы, то получил все тот же отрицательный ответ.

— В ночь накануне обнаружения трупа в вашей выгребной яме не слышали ли вы подозрительного шума, лая собаки во дворе?

— Может, и лаяла собака, не знаю. Мало ли когда она лает. Я специально приобрел ее, чтобы она охраняла двор.

Путилин погрузился в раздумья.

— Неутешительно… — пробормотал он, вставая. — Ну, прощайте, Губерман, а лучше — до свидания.

Домик на два окна

Когда мы подъехали к дому Губермана и вошли во двор, лицо Путилина было мрачно и темно, как и наступающая ранняя ночь.

— Дело темное… дело темное… — бормотал он.

Дом был опечатан. Собаки на цепи уже не было. Великий сыщик принялся за детальный осмотр двора. Он тщательно оглядел выгребную яму и собачью будку.

— Смотри, доктор, — обратился он ко мне, — кто бы мог подумать, что евреи кормят собак костями от свиного окорока!

Путилин, улыбаясь, держал большую обглоданную кость. Потом, подняв глаза, посмотрел на забор.

— Однако здоровый забор! Чуть не полторы сажени в вышину. И с гвоздями наверху. Да, через такой не перескочишь!..

Медленно, шаг за шагом, он стал обходить его, пробуя каждую доску.

— Крепко… крепко… — шептал он.

Вдруг его рука, которой он с силой надавливал на забор, провалилась, и мой друг слегка покачнулся, подавшись вперед.

— Что с тобой? — бросился я к нему.

— Ничего особенного. Одна доска в заборе оказалась оторванной. Смотри. — Путилин нажал на доску рукой, и она совершенно свободно вылезла вперед, держась на верхних гвоздях.

— А ну-ка, не пролезу ли я в это отверстие? — усмехнулся Иван Дмитриевич. — Попробуй и ты.

Хотя и с трудом, но мы оба протиснулись в дыру и вскоре очутились по ту сторону забора.

Перед нами было пустынное место, не то поле, не то огород.