Над морем самолеты собрались в четыре группы и легли на заданный курс.

На вечернем небе появилась луна. Чем сильнее сгущалась темнота, тем звезднее становилось небо. Самолеты включили бортовые огни.

Слева на траверзе остался порт Либава. В лунную ночь отчетливо была видна темная линия берега. Под плоскостями самолета тускло отсвечивали воды Балтики.

Пантелей Афанасьевич вспомнил свою последнюю поездку в Росток: испытания «летающей лодки», возвращение на ледоколе «Красин» в Советский Союз. Тогда он стоял на палубе, смотрел в зимнее холодное балтийское небо и думал… О чем же он думал тогда? О полетах в этом небе. Он думал о том, придется ли ему еще летать здесь, в этом небе? И вот ему пришлось…

Если не изменяет память, это было в тридцать втором году. Девять лет назад. Тогда еще не было никакого Гитлера. Вернее, он уже был, но еще не дорвался к власти. А завод Хейнкеля «Мариене» влачил жалкое существование.

Теперь у Хейнкеля заказов, надо полагать, достаточно. Убийство стало доходным ремеслом для таких, как Хейнкель…

Берег тянулся бесконечно. При подходе к Данцигу командир полка приказал увеличить высоту и надеть кислородные маски. Стрелка альтиметра поползла вправо и остановилась. Высота пять тысяч метров.

Постепенно погода портилась. Луна все реже появлялась в разрывах между тучами. Нос самолета и плоскости то и дело врезались в тяжелые, набухшие влагой облака. В кабине запахло сыростью, температура быстро падала. Впереди встала стена сплошной облачности. Стараясь обойти грозовой фронт, самолеты карабкались все выше и выше. Началась болтанка. Путивцев сильнее сжал штурвал управления в руках.

Самолет на время оказался выше облаков. Их слой, нижний — темно-синий; верхний — напоминал потускневшее от времени серебро. Справа и слева видны пышные шарообразные нагромождения, похожие на гигантские разрывы снарядов.

«Вот тебе и небесные чертоги», — подумал Пантелей Афанасьевич.

Не прошло и получаса, как погода еще более ухудшилась. Самолет немилосердно трясло. Вибрация передавалась всем частям бомбардировщика. Невозможно сидеть, прислонившись к спинке. От напряжения поясница стала ныть. А ведь прошли еще только около трети пути.

Впереди по курсу засверкали изломанные огненные ручьи: молнии!

Путивцев запросил Преображенского:

— Идем по курсу или в облет?

— Только по курсу. С набором высоты. Перемахнем облачность, будем пробиваться к Берлину.

Машина снова покарабкалась вверх. Тяжело дышали ее моторы, как легкие у человека, которому не хватает воздуха при ходьбе в гору.

Путивцев включил внутреннее переговорное устройство и спросил Осадчего:

— Как дела, штурман?

— Все в порядке, командир. Только замерзли руки.

— Суньте их в унты. Снимите перчатки и суньте в унты. Помогает. Проверил на себе.

— А вы? — спросил штурман, зная, что командир не может бросить штурвал и сунуть руки в унты.

— Ничего, я — горячий. А что скажут воздушные стражи? — обратился Путивцев к стрелкам. — Как у вас дела?

— У нас все в норме, только самолетов наших стало не видно, — доложил Котиков.

— Не потеряются, найдут дорогу. А вы не замерзли?

Стрелки помолчали, потом ответил Неделя:

— Есть немного, товарищ командир.

— Потерпите. Над Берлином погреемся.

Термометр за бортом показывал 38 градусов ниже нуля.