Изменить размер шрифта - +
На мгновение атакующие растерялись. Но инерция гнала их вперёд, к тёмному валу, за которым, как они думали, их ждала лёгкая добыча.

Они почти добежали до рва. Десять метров. Пять.

И тут тишина взорвалась.

Не криками ужаса и паники, а сухим, слаженным щелчком сотен тетив. Это был не беспорядочный ответный огонь. Это был синхронный залп. Один, точный, хладнокровный.

Всякого рода монголы или древнерусские князья говорили по такому случаю «наши стрелы способны затмить солнце». Что, кстати, было большим преувеличением.

В моём случае никакого солнца не было вообще, ибо ночь.

Сотни стрел с чёрным оперением взмыли в ночное небо по высокой дуге и обрушились на атакующих сверху, пробивая лёгкие кожаные доспехи и незащищённые шеи. Первая волна нападавших слегла широким валом, как трава под косой. Они падали молча, с короткими, удивлёнными вскриками, не успев даже понять, откуда пришла смерть.

Лейтенант Гюнтейн, бежавший впереди, инстинктивно упал на землю, и несколько стрел просвистели над его головой. Он в ужасе оглянулся. Больше половины его отряда лежала на земле, превратившись в игольчатых ежей. Остальные в панике заметались.

— Вперёд! К валу! — заорал он, понимая, что остановка сейчас равносильна смерти.

Вторая волна атакующих, состоявшая в основном из тех, кто шёл на флангах, сбилась в кучу и бросилась к центру, пытаясь прорваться через зону обстрела. Они почти достигли цели.

Но тут из-за вала донесся глухой, протяжный скрип.

Две наши лёгкие катапульты, которые мы собрали за вечер, одновременно сработали. Но вместо камней они метнули в наступающую толпу огромные, тяжёлые сети, сплетённые из толстых веревок и утяжелённые свинцовыми грузилами.

Сети накрыли атакующую группу, сбивая людей с ног, путая им руки и ноги. Началась давка. Те, кто пытался выбраться, только сильнее запутывали себя и своих товарищей. Они превратились в беспомощную, барахтающуюся массу.

И тут же с вала ударил второй залп лучников. На этот раз они били прицельно, в упор, добивая тех, кто запутался в сетях. Крики ярости сменились воплями боли и отчаяния.

Лейтенант Гюнтейн лежал на земле, не веря своим глазам. Его элитный отряд, мастера ночного боя, которые совершили массу нападений на рыцарские, купеческие и городские отряды на границе Маэна таял как снег поздней весной. Причём ведь начали они ещё тогда, когда официально война не началась, а было лишь то, что хронисты называют «приграничные стычки», а дипломаты — «мелкие конфликты с неизвестными участниками, к которым мы не имеем никакого отношения». Почти сотня опытных диверсантов была уничтожена за несколько минут, даже не дойдя до позиций врага. Их не просто победили. Их ждали, унизили, разыграли, как мелкий приз в карточной игре.

Только тогда он решил для себя, что это конец.

— Отступаем! Назад, к реке! — заорал он, вскакивая на ноги.

Его приказ был излишен. Те немногие, кто уцелел, уже бежали обратно к лесу, пряча или даже бросая оружие, не оглядываясь. Их отход превратился в позорное, паническое бегство.

И в этот момент с нашего вала раздались не крики победы, а громкий, издевательский хохот и улюлюканье. Наёмники принца Ги, которым так и не дали вступить в бой, высыпали на вал и провожали бегущего врага насмешками и оскорблениями. Это было хуже, чем стрелы. Это был удар по чести беглецов, по их самолюбию.

Я видел, как лейтенант Гюнтейн, чей дорогой пластинчатый доспех выдержал несколько попаданий (и именно благодаря нему он всё ещё жив), спотыкаясь, бежит через цепь дозоров к лесу, и его лицо было искажено от ярости и унижения. Он обернулся на мгновение, и его взгляд встретился с моим, хотя он, конечно, не мог меня видеть на тёмной вышке. Но я почувствовал его ненависть. Если он выживет, то вернётся, чтобы отомстить за свой позор.

И он будет мстить.

Быстрый переход