— О да, это так делается, да? Язычник и его женщина? — Его лицо скривилось в усмешке, когда он, перекатывая ее чувствительную плоть между указательным и большим пальцами, посылал толчки чувственности в ее живот. — Охотник, который насилует и пытает? Это я. — Оставив ее грудь, он откинулся назад и вздернул юбку. — Это очень хорошо, Голубые Глаза. Животное во мне хочет иметь тебя привязанной.

С этими словами он вытянулся рядом с нею. Даже в ее смятенном состоянии каждое произнесенное им слово отдавалось эхом в голове Лоретты. Глядя в его глаза, она поняла, какую боль причинила ему своим бегством.

Оперевшись на локоть, он положил руку на нижнюю часть ее живота и опустил голову, чтобы провести губами, по виску. Ее живот сжался, когда его пальцы начали ловкую манипуляцию, возбуждая ее чувства, вызывая пощипывание кожи, продолжая неуклонное движение к грудям.

— Я буду жестокий, да? И заставлю тебя плакать реки слез, пока я играю свои игры. Это будет, хорошо, очень хорошо.

Его рот коснулся ее подразнивающе легко. Рука обхватила грудь. Выделяясь силуэтом на фоне серебристого неба, он виделся ей как черная фигура, его широкие плечи нависли над нею стеной, длинные волосы колебались подобно шелковистой занавеси.

Кошмар или сон?

Он продолжал нашептывать, говоря ужасные слова, жестокие слова, оправдывая все ее самые худшие предположения. Но его прикосновения были прикосновениями любовника, такие сладкие и волшебные, такие терпеливые и нежные, как те, когда они были вместе в последний раз. Она понимала, что он привязал ее только для того, чтобы доказать свое право, что, независимо от обстоятельств, от степени его гнева, он никогда не причинит ей никакого вреда.

— О Охотник, я сожалею, — сказала она, всхлипывая. — Я не хотела причинить тебе такую боль. Я вообще не хотела причинить тебе боль.

— Ты вырвала мое сердце, и оно не должно болеть? — Он взял зубами мочку ее уха, легко покусывая, отчего у нее по коже пробежала дрожь. — Ты плюешь на все, что я есть, и это не должно болеть? Ты покинула меня, обесчестила меня, и это не должно болеть?

Отболи, звучавшей в его голосе, у нее на глазах выступили слезы.

— Я не хотела обесчестить тебя…

Лоретта жаждала заключить его в свои объятия, но когда она попыталась сделать это, вспомнила, что руки ее привязаны. Он прильнул к ней, горячий и требовательный, но в то же время по странному нежный.

То, что последовало за этим, было прекрасно. Будучи не в состоянии оставаться пассивной, Лоретта реагировала на его действия с взвинчивающейся страстью, которая как ввергала ее в шок, так и сбивала с толку. В какой-то момент Охотник разрезал ремешки, которыми были привязаны ее руки и ноги, но мысли ее находились в таком смятении, что она не осознала этого. Он был как огонь внутри нее, головешки с небольшими языками пламени, быстро перерастающими в адское пламя. Страха не было. И не было боли. Только горько-сладкое соединение, когда они сливались воедино так, как она никогда себе не представляла.

Потом Охотник привлек ее нежно к себе и напомнил об обещаниях, которые он давал, что она никогда не испытает жестокости или позора в его объятиях, только любовь.

— Как можешь ты не слышать песнь моего сердца, Голубые Глаза?

Лоретта понимала, что он имеет в виду гораздо большее, чем просто занятие любовью. Всхлипывание зародилось у нее в груди, затем поднялось вверх в горле, набирая силу, и вырвалось громким рыданием.

— О Охотник, ты должен понять. Ты думаешь только о себе и своих правах. А как быть с моими?

Охотник привлек ее голову снова на свое плечо и обвил ее руками. Ее теплые слезы падали на его кожу и стекали, холодные и влажные, ему под руку.