— Какая я счастливчик! — воскликнула Ирина, щурясь на Джека Уилсона. — Другие мужчины другие… Но ты — много красивый!

Уилсон с напускным смущением замотал головой:

— Нет, нет. Ты настоящая звезда кино!

Ирина вся сияла.

Вечером женихи и невесты общались в отдельном зальчике дешевого ресторана. Под классику Перси Следжа Ирина нахваливала танцевальные способности Уилсона. Впрочем, никто по-настоящему не танцевал: повиснув друг на друге, все просто целовались.

— Я обожаю этот песня! — прошептала Ирина.

Уилсон, занятый ее шеей, в ответ только мычал.

— Я хочу делать с тобой любовь! — так же тихо добавила Ирина.

Он прижал ее к себе еще крепче. Это был упоительный момент… если бы не его глаза. В них забегали искры. Он опустил веки и попытался успокоиться. Ничего не получалось. От мысли, что он скоро окажется в постели с роскошной женщиной, его бросало то в жар, то в холод. Что случится — после десятилетнего перерыва?

Пока происходило ужасное — стремительно накатывала почти полная слепота. Уже сейчас госпожа Пулецкая, которая из-за столика удовлетворенно наблюдала за новобранцами матримониального фронта, казалась Уилсону тонкобедрой манекенщицей: окружающее он видел словно в конце узкого высокого туннеля.

— Ты тоже хочешь делать любовь со мной? — спросила Ирина прежним интимным шепотом.

Уилсон рассеянно кивнул.

— Правда?

— Да, да…

— Что с тобой? — полуобиженно-полуиспуганно воскликнула Ирина и отстранилась. — Ты не имеешь лица! Тебе плохо?

— Нет, нет, все в порядке, — упрямо настаивал Уилсон, хотя голова разламывалась от боли, а от злости и отчаяния его слегка поводило.

— Это потому, что я говорить о любовь?

Уилсон хотел рассмеяться и солгать что-нибудь приятное. Вместо этого он сказал правду:

— У меня иногда бывают внезапные приступы головной боли. Проходят быстро и на умственных способностях не сказываются. Но… но во время приступа я почти теряю зрение… — Он торопливо повторил: — Не бойся, это проходит быстро…

— А, офтальмомигрень, — сказала Ирина.

У Уилсона челюсть отвисла.

— Правильно. Откуда ты знаешь?

— Ты забыл, до ресторан я заканчивать школа медицины. Но медсестра получать копейки, поэтому я стать официантка.

К ним уже плыла всполошившаяся госпожа Пулецкая. Ирина что-то сказала ей на украинском, и та огорченно покачала головой. Потом они вдруг заспорили. В тоне Ирины были упрашивающие нотки. В итоге, как показалось Уилсону, она добилась своего — госпожа Пулецкая уступила.

— Мне разрешать ехать тебя в твой гостиница, — сказала Ирина.

В такси она ласково гладила Уилсона по смоляным волосам.

— Ничего, ничего, — приговаривала она, — это стресс. Ты уже лучше? Или темно?

— Темно, — отчаянии отозвался Уилсон. Проклятая мигрень всегда была сущим наказанием. Но впервые рядом оказался кто-то ему сочувствовавший, заботливый. (Уилсон не желал признаваться себе, что впервые за всю жизнь он позволил кому-то быть рядом — сочувствовать и заботиться.)

В номере Ирина не стала включать свет, точно угадав, что яркий свет для него мука. Она сбегала в ванную и, заботливый ангел, вернулась с горячим мокрым полотенцем.

От ласки и компресса на лбу боль стала уходить. Ирина уложила Уилсона на кровать и сидела рядом, поглаживая его по руке. В номере было душно, однако она не открывала окна. И тут она угадала, что шум с Дерибасовской будет для него ужасен.

— Не бойся, скоро пройдет… — шептал Уилсон.