– Ты кто? – просипел Вольдемар, понимая, что ответа на вопрос не услышит.

– Где камешки?

– Направо посмотри.

Дуло сильнее надавило на лопатку.

– Ну посмотрел и что?

– Не видишь? Нету камешков. Украли.

– Кто украл?

– Не знаю. Может, ваши.

– Какие такие наши?

– Ты за мной следил днем?

– Я.

– Больше никого с тобой не было?

– Со мной не было.

– А еще кого-нибудь заметил?

Стоявший сзади усмехнулся.

– Ты что, допрос мне устраиваешь, мразь?

– Ты спросил, я ответил. Кто взял камни, не знаю.

– Верю тебе, Горовиц, только отвечать все равно придется тебе.

– Я не знал, чьи это камни, клянусь! Помогу разыскать того, кто их взял, и все верну.

Он все еще надеялся договориться. У него всегда получалось выплыть.

– Нам твоей помощи не надобно, Вольдемар. Передай привет сынку.

Имя сына было последним, что он слышал.

Когда часы пробили девять, фон Дорн слегка занервничал. Причин для этого не было, поэтому, подумав, что просто накручивает себя, он решил расслабиться за стаканчиком. Достав бутылку коньяка, Альберт плеснул в стакан, подумал и вылил прозрачную жидкость обратно. На самом деле он любил шотландское односолодовое виски, но пить его, будучи французом, – моветон, поэтому чаще всего приходилось пробавляться «Курвуазье». Это было патриотично и в духе времени. Но здесь и сейчас можно не притворяться. Фон Дорн налил стакан доверху и сделал несколько глотков.

Виски теплой волной устремилось в желудок, и он оглянулся в поисках закуски. Ничего съедобного не нашлось, он протянул руку, чтобы вызвать Жюльена, но в этот момент за дверью сбоку послышалось поскребывание.

Мгновенно подскочив к шкафу, фон Дорн нажал на рычажок, открывающий потайной вход, и перед ним возник азиат.

Ни слова не говоря, он положил на стол мешочек, отступил на шаг и замер, наблюдая, как фон Дорн высыпает на ладонь горсть блестящих камешков, разглядывает их и ссыпает обратно.

– Тройная, – напомнил азиат.

– Я помню.

Фон Дорн достал из ящика пачку банкнот и протянул. Не пересчитывая, тот сунул деньги за пазуху.

– Скажи, а у тебя не возникло желания…

Фон Дорн хотел спросить, не было ли у азиата искушения забрать бриллианты себе. Договорить он не успел. Глядя в глаза своему работодателю, тот слегка качнул головой и спокойно произнес:

– Религия не позволяет мне брать чужое.

Фон Дорн, набравший в рот виски, поперхнулся и закашлялся, а когда вытер выступившие на глазах слезы, азиата уже не было в комнате.

На всякий случай Сажин проверил тайник в комнате Горовица и еще раз все внимательно осмотрел, размышляя, кто мог его опередить. Вариантов несколько, и первый следует проверить немедленно. Выйдя из номера, Сажин спустился, нашел служанку, выполнявшую обязанности привратницы, и потребовал список жильцов. По-видимому, об убийстве хозяйки та не догадывалась, поэтому заартачилась. Пришлось ее маленько придушить, чтобы стала сговорчивей. Потом они вместе прошлись по комнатам. На месте была только худосочная девица, по виду модистка, рассказавшая, что видела возле дома какого-то человека.

– Он обошел здание, но заходить не стал. Но это было еще днем, месье.

– Каков он из себя?

– Коренастый. Молодой. Больше не скажу, месье. Я только слышала, как он, уходя, спросил прохожего, в какой стороне Сан-Лазар. Мне показалось…

– Что? Ну, говори!

– У него был такой же акцент, как у вас, месье.

Иван Лазута славился не только умом, но и сообразительностью.