— Эйприл? — Но она не повернула к нему головы, и он поднял руку, чтобы коснуться ее, но тут же опустил. — Вы не хотите даже смотреть на меня?

Она повернулась к нему, и Джек прочел в ее глазах уважение. Все-таки хорошо, что он сдержал свое слово.

— Что случилось? Неужели вас испугало то, что я захотел помочь вам лично?

В его голосе звучала неподдельная тревога, и Эйприл не стала обращать внимания на свой внутренний голос, который шептал ей, что в любом случае нельзя открывать душу этому человеку. Она хотела верить ему. Ей нужно было верить.

— Простите меня. Это совсем не ваша вина. Ведь вы не знали.

— Что именно — не моя вина? Вот уже во второй раз я говорю что-то такое, от чего вам становится не по себе. Скажите, что вас так беспокоит?

— Это все так глупо, просто… — она судорожно выдохнула, собираясь с духом перед тем, как оказаться лицом к лицу со своими воспоминаниями, которые непременно оживут, как только она начнет объяснять ему.

— Что, Эйприл? Если вы не расскажете мне, то такое может повториться снова. — Джек сжал пальцы в кулак, чтобы удержаться и не погладить ее по лицу. — Вы можете положиться на меня.

Она слегка откинулась на спинку дивана, и он немного отодвинулся от нее, чувствуя, что ей нелегко начать говорить.

— Мой м-м… мой отец называл меня так.

— Называл вас как? — Джек в растерянности замолчал, прокручивая в памяти слова, которые говорил ей. Она могла иметь в виду только одно. — Называл вас mi cielo? Но ведь это очень распространенное выражение у мексиканцев, почему же оно так встревожило вас? — Он заметил, как она немного ссутулилась, как если бы кто-то развязал узел у нее в позвоночнике. — Простите меня. Вашего отца нет в живых?

— Нет, он очень даже жив. Он часто называл меня этим именем. Но это было так давно.

Ее голос стал задумчивым, словно она унеслась сейчас куда-то очень далеко. В нем так ясно слышались печаль, скорбь по какой-то утрате, что, если бы не ее слова, Джек был бы уверен, что ее отец умер. Она говорила с такой болью, и в самой позе было столько безысходности, что Джек неожиданно почувствовал приступ бессильной ярости.

Разумеется, он не мог убить драконов из ее прошлого, но это только усиливало его желание попытаться успокоить ее сейчас.

— Вы позволите дотронуться до вас?

Она изумленно взглянула на него, немного растерявшись от его просьбы. Он даже не заметил, что затаил дыхание в ожидании ответа. Наконец она немного нагнула голову.

И тогда он нежно погладил ее по волосам, провел пальцем по щеке, потом легонько притянул к себе и бережно обнял, прижимая ее щеку к своему плечу. Она начала было противиться, и он зашептал ей на ухо:

— Не бойся, Эйприл, дай обнять тебя. Дай мне обнять тебя. — И когда ее тело начало медленно расслабляться в его руках, он почувствовал прилив невероятного наслаждения.

Джеку показалось, что ей необходимо выговориться, что ей хочется поделиться с ним. Но он боялся спугнуть словами эту трогательную доверчивость, прервать это блаженное очарование. Он нежно пригладил выбившиеся из ее прически пряди волос, испытывая сильное желание узнать, о чем она сейчас думает, о чем вспоминает. Чем ее старик обидел ее? И где ее мать?

В его голове кружилось множество других вопросов, и Джек мысленно обругал назойливо-любопытного журналиста, который был такой же неотъемлемой частью его существа, как руки или ноги. Но он также знал и то, что его потребность разобраться, почему Эйприл так тревожило ее прошлое, была вызвана более глубокими причинами, чем простой профессиональный интерес к истории ее жизни.