Пусть мама плачет. Мы рады, что она пришла в себя. У нас царит оживление. Пусть снаружи воют сирены и грохочут зенитки, нам хорошо. Мама слушает, как мы вспоминаем папу, и на лице ее появляется слабая улыбка. Оказывается, нужен был авианалет и темный подвал, чтобы мама пошла на поправку.

До полного выздоровления далеко, но начало положено.

Полчаса, как стихли сирены и грохот орудий. Наконец дед решает, что можно выйти из убежища.

— Странно, что не было взрывов, — говорит Стефан, карабкаясь по ступеням.

— Может, просто далеко? — говорю я, но сейчас мои мысли целиком занимает ожившая мама.

— Все равно было бы слышно, — продолжает размышлять Стефан. — Чушь какая-то.

— Давай выйдем на улицу и глянем, — предлагает дед.

— Думаешь, уже можно? — волнуется Ба.

— Думаю, да. Сирен ведь нет?

Я цепляюсь за маму, потому что отпустить ее пока не готов. Так вместе и выходим на Эшерштрассе.

Другие мужчины, женщины, дети тоже выходят на улицу, поднимают глаза и застывают с распахнутыми ртами. Люди стоят молча, словно призраки, и тишина пугает.

К такому нас жизнь не готовила.

Конфетти

Самолеты бросали совсем не бомбы.

Осветительные ракеты и лучи прожекторов выхватывают из темноты бумажное конфетти. Листовки кружат в воздухе, вьются, трепещут, планируют на землю. Ветер подхватывает их и вновь швыряет вверх. Бумага волшебным дождем сыплется на нас.

Листовки усеивают крыши, дорогу, тротуары. Ветер прижимает их к стеклам, лепит на машины, несет по улице, как мусор после карнавала.

В небесах столбы прожекторов ласкают свод облаков, рисуя сверкающие круги, сочащиеся кровавыми каплями осветительных ракет. Те, опускаясь на парашютах, шипят, словно падают в воду. Дьявольское, но по-своему изумительное зрелище, оно гипнотизирует и пугает.

От неба, где бумага пляшет в лучах света, невозможно отвести взгляд.

— Правда, здорово? — спрашивает голос сбоку.

Тру затекшую шею, а глаза нашаривают собеседника.

— Как большой праздник. — У Лизы такая же пижама, как у меня, и улыбка до ушей.

— Это что такое? Что вообще происходит?

Малышня гоняет конфетти по дороге, хохочет, поднимает бумажные вихри, швыряет белые листья в воздух, но родители спешат оттащить детей. Отобрав листовки, взрослые роняют их под ноги, будто бумага жжет пальцы.

— Это все враки, ужасные враки, — качает головой фрау Остер.

— Конечно, — подтверждает ее соседка, сочувственно гладя фрау Остер по руке. — Вашему мужу ничего не грозит.

— Похоже, герр Гитлер сильно их прижал, раз они выкидывают такие фортеля, — соглашается герр Финкель, скомкав листовку и швырнув под ноги. — Не переживайте, скоро мы разделаемся с этими русскими. Потом англичане поднимут белый флаг, и тогда ваш муж вернется домой.

— Им не обмануть нас этой чепухой. — Фрау Остер хватает маленького сына за руку и тащит домой.

Герр Финкель, проводив ее взглядом, поднимается к себе в квартиру над магазином. Однако, скрывшись из вида собравшейся толпы, подбирает листовку и, настороженно оглянувшись, прячет сложенную пополам бумагу в карман.

Пока я наблюдаю за герром Финкелем, ветер швыряет листовку мне под ноги. Пока я за ней нагибаюсь, герр Финкель успевает раствориться в темноте.