— И тебе не влетает?

— Влетает, но все не так страшно. Заставляют маршировать по двору, такая же тоска, как все эти упражнения и разговоры о материнстве. — Глянув на меня, Лиза корчит рожу. — Ску-ука. Мальчишкам везет, они играют в войну.

Наши ребята, и Ральф, и Мартин, наверняка как раз играют в военную игру, но меня не огорчает, что я пропускаю веселье. Все изменилось.

— Не хочу больше играть в войну. Хочу починить велик и покататься.

— Здорово придумал, — улыбается Лиза.

— Но на собрание лучше сходи. Не стоит нарываться ради меня.

— Ради тебя? Кто сказал, что ради тебя?

— Никто, я просто подумал…

— Шучу, — пихает меня локтем Лиза. — Конечно ради тебя.

— Ух.

— Смешной ты, Карл Фридман. Ну ты даешь. — Она с хохотом шлепает меня по руке, но стоит ей сделать шаг вперед, как я ловлю ее за рукав.

— Смотри, — говорю я пересохшим ртом. — Вон там, у дома герра Финкеля.

У магазина собралось человек пять-шесть. У тротуара стоит серый крытый фургончик, а рядом сияет на солнце «мерседес» инспектора Вольфа.

От этого зрелища в памяти всплывают вчерашние крики Стефана про гестапо, пытки и лагеря, откуда не возвращаются.

— Похоже, беда, — говорит Лиза.

Кожа на голове покрывается мурашками.

— Какая беда? — Мне не терпится узнать, но заранее страшно.

— Давай глянем.

Пока мы подходим, толпа у магазина растет. На улице уже стоит добрых человек двадцать. Среди незнакомцев я замечаю фрау Амзель, фрау Фогель и фрау Остер с корзинами в руках, и тут…

Мы замираем, едва завидев солдат СС.

Их двое, они стоят у входа. Высокие, зловещие, в черной форме, стоят на карауле, автоматы болтаются на ремнях. Лица каменные, глаза смотрят строго вперед.

— Как думаешь, герр Финкель пропал? — У Лизы дрожит голос.

— Я не… — И тут меня осеняет. Вчера после налета я заметил, как герр Финкель припрятал листовку. Может, нашлись другие глазастые люди. И на него донесли.

Бессознательно сую руку в карман, где прячется моя страшная тайна, моя листовка.

Стоит ее коснуться, как из магазина раздается голос. Солдаты СС покидают свой пост и ныряют внутрь.

По толпе зевак пробегает угрюмый гул, но тут из недр магазина долетает истошный крик.

Люди испуганно замирают, а мне становится страшно за герра Финкеля.

Еще один крик, резкий и злобный. Воцаряется тишина, и тут же ее нарушает грохот погрома. Что происходит внутри, с улицы не разглядеть, но от этих звуков кровь леденеет в жилах: звон бьющегося стекла, хруст посуды, треск дерева.

В этом шуме ухо еле разбирает старческие мольбы о пощаде.

Зеваки начинают отодвигаться от дома, будто в любой момент на тротуар вылетит оконное стекло. Или им страшно, что кошмар, творящийся в магазине, их тоже засосет. Вдруг шум смолкает.

Над людскими головами вновь пролетает тихий гул.

Двери распахиваются, и солдаты выводят на улицу герра Финкеля. Тот еле ковыляет, волоча правую ногу. Но стоит бедняге запнуться, как солдаты, подхватив его под руки, начинают орать.

— Шагай! Быстро! Тверже шаг! — командуют они.

Герр Финкель с поникшей головой пробует было выполнить приказ, но лишь падает на колени. Ненадолго замерев в этой печальной позе, старик оседает на бок, приложившись головой о тротуар.

— Вставай! — орут конвоиры. — Поднимайся!

Они грубо хватают бедолагу за руки, будто хотят выдрать их из суставов, и вздергивают его на ноги.