Я открыла на телефоне фотографию с уравнением, появившимся на двери вчера ночью.

– Она снова сделала это, – демонстрировала я уравнение. – Это что? Чья-то карта смерти?

Воронцова вздрогнула, не решаясь прикоснуться к экрану.

– Разреши, я отправлю фотографию Воеводину? Мы не общались больше десяти лет, но вдруг у него будут идеи, что с этим делать? Старые рисунки Аллы он забрал много лет назад и больше не звонил мне с тех пор.

Воронцова поднялась с упругого кресла, обтянутого серебристым атласом, и подошла к комоду, запертому на ключ. Цепочку она достала с шеи и повернула ключом несколько раз. Когда она развернулась, я увидела круглую шляпную коробку в ее руках, обтянутую шелком.

Она опустила коробку и сдвинула крышку, доставая небольшую стопку фотографий со дна, и тут капли корвалола могли понадобиться мне.

– Зигзагом… Но почему? Владислава Сергеевна, почему? Кого вы отрезали с них?

– Призраков, Кирочка… кого же еще. Вот, – протянула она фотографии, – возьми эти снимки. Они сделаны на том пикнике. Это все, что у меня осталось.

Вместо ответов прибавилось стопятьсот вопросов. Прибавились Максим с ножом и Костя с кием, гениальная неуравновешенная Алла и мудрая спокойная Яна, без которой сегодняшний день я бы не вывезла.

Вот бы вывезти свое тело подышать, где нет водопадов и райских птиц внутри дома, где нет кактусов, чьи предки видели динозавров, нет зашифрованной в уравнении смерти, нет следователей, нет кукол с разрисованными лбами.

Но чтобы уехать из поместья, нужен самокат. Нужно его починить. Нужно отвлечься на работу руками, а не воспаленным умом.

Я прилегла на горке садовых шезлонгов, сгруженных в дальнем конце гаража, и первым делом внимательно пересмотрела фотографии, что отдала Воронцова. На первом снимке были снова мы трое. В центре я, слева Алла, справа Максим. Они обнимали меня за плечи, и все мы лыбились в объектив, щуря глаза.

На втором общем снимке запечатлена детская тусовка с ростовыми куклами-аниматорами. Под ногами разбросаны конфетти и какая-то куча-мала из детей. На следующей фотке мои мама с папой. Я никак не могла оторвать от них взгляд. Папа больше никогда не улыбался так открыто за все последние восемь лет, а глаза мамы не смотрели на мир столь дружелюбно и прямо, а не как сейчас, словно видит меня и реальность сквозь ночные кошмары.

Сунув фотографии в карман, я включила видео «Внутреннее устройство электросамоката». Под бубнеж механика я унеслась в долину грез, где не было места сновидениям… только звукам, эху и музыке: кама-кама-кама-кама-кама-Ка-ми-лия… ю кам энд гоу, ю кам энд гоу…

А может, так гаркали журавли?

– Кир… Кирыч? Ты спишь?

– А?.. – подскочила я.

– Это я, Максим. Ты уснула. В гараже, – вытянул он руки, чтобы я не грохнулась, и придержал меня за плечи. – У тебя тут выпало из кармана, я подобрал.

Он протянул фотографии, сняв на телефон ту, где мы втроем.

– Твоя мама отдала их мне.

– Я помню эту пушистую кофту на тебе. И косынку.

– Не прикалывайся, – отобрала я фотки. – Кое-что я даже рада забыть. И эта кофта в списке.

Я поднялась с горки шезлонгов и, зевая, направилась к инструментам, делая вид, что собираюсь заняться работой.