Напрягая все силы, обе Марии, старшая и младшая, следовали непосредственно за Иисусом. Крепкий от природы, закаленный годами плотницкой работы и последующими скитаниями по Галилее, он даже после жестокого бичевания ухитрялся выдерживать вес толстого бруса. Однако его прекрасный хитон насквозь пропитался потом, а ремни сандалий — странно, но Мария обратила внимание на его ноги — развязались и путались, мешая идти. Как раз в тот момент, когда она взглянула вниз, Иисус наступил на болтавшийся ремень, запнулся и упал.

Он упал на колени, брус свалился с его плеча, и, хотя Иисус тут же попытался встать и поднять свою ношу, сил на то, чтобы вскинуть на плечо крестовину, у него уже не было. Солдаты не помогали ему и отгоняли тех людей из толпы, кто выказал такое намерение. Марию и мать Иисуса грубо оттолкнули. Наконец один из солдат поднял Иисуса и пихнул вперед. Тот сделал заплетающимися ногами несколько нетвердых шагов и рухнул снова, остановив процессию.

Толпа прихлынула и сомкнулась вокруг. На сей раз матери Иисуса удалось протиснуться к нему. Она подняла его голову и утерла лицо, не пытаясь помочь ему встать. Зачем? Ей вовсе не хотелось поднимать сына и побуждать его делать шаги, каждый из которых приближал к смерти.

— Прочь от него! — Дородный стражник схватил мать и отшвырнул в толпу. Впервые за все это время у Иисуса вырвался стон. — А ты, вставай!

Двое солдат подхватили его, подняли на ноги и толчком направили вперед.

— О моя дорогая! — Мария крепко обняла мать Иисуса в тщетной попытке утешить.

Для них обеих утешения не существовало. Только ужас. Только ужас, страх и глубочайшая, безмерная боль. Иисус снова упал.

— Эй, ты там! Ты! — Солдаты остановили процессию и окликнули какого-то человека, похоже вообще не имевшего представления о происходящем и вышедшего на улицу по своим делам. — А ну иди сюда!

Прохожий повиновался и предстал перед командиром. Он был молод и широк в плечах.

— Бери этот брус! Преступник слишком слаб.

Прежде чем прохожий или Иисус успели возразить, стражники уже сняли ношу со спины Иисуса и взвалили на случайно подвернувшегося человека.

— Не бойся, — ухмыльнулся начальник стражников, — тебя мы распинать не будем. — И загоготал, видно считая это удачной шуткой.

Когда Иисус, избавившись от крестовины, выпрямился, к нему приблизилась кучка горестно стенавших и причитавших женщин.

— Не по мне ли вы плачете, дщери иерусалимские? — произнес Ииисус едва слышным от слабости голосом. — Не плачьте обо мне, но плачьте о себе и о детях ваших. Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?

Мария вспомнила, что когда-то он уже говорил о зеленеющем и сухом дереве.

Движение возобновилось. Обе Марии шли рядом с плакальщицами, причитая вместе с ними, но плакали они не по Иерусалиму и не по себе — только по Иисусу, который с согбенной спиной вышагивал перед ними по гладким каменным плитам мостовой.

Теперь двое мужчин, приговоренный и несущий на своих плечах орудие казни, брели рядом по улицам, соединяющим резиденцию Пилата с местом казни.

И тут Мария наклонилась к матери Иисуса, внезапно подумав, что они впятером — она сама, старшая Мария, Иоанна, Сусанна и Цоанн — могут помочь Иисусу спастись. Устроить какую-нибудь сумятицу, свалку, что угодно, чтобы отвлечь внимание стражи и дать Иисусу возможность ускользнуть.

— Мария, когда мы прибудем на место, где бы это ни было, давай попробуем устроить ему побег. Отвлечем солдат на себя, чтобы он смог убежать.

— Я… я не знаю. — В голосе старшей Марии слышались лишь горе и боль, но не готовность испытать судьбу.