Двое солдат вынесли за края реющую, словно парус, багряницу, набросили ее на плечи Иисуса и закрепили, чтобы не сорвало ветром. Еще двое водрузили на его чело венец, похожий на те, какими венчают кесарей Рима в знак их божественной власти, но не золотой, не лавровый, а терновый, усеянный длинными шипами. Колючки, обращенные внутрь, вонзились в лоб, и по лицу Иисуса потекли тонкие струйки крови. Связанные руки даже не позволяли утереть ее.

— Приветствуем тебя, царь Иудейский! — потешалась над ним солдатня.

— Эй, ему не хватает скипетра! — выкрикнул кто-то.

Другой тут же сунул в связанные руки Иисуса корявую палку, глумливо преклонил колени и прикрыл глаза ладонью.

— Я ослеплен блеском твоего величия!

— Слава тебе, царь Иудейский! — один за другим выкликали воины, отвешивая дурашливые поклоны. — Чем можем мы послужить твоему величеству?

Иисус стоял неподвижно, как будто не слышал всех этих насмешек и оскорблений.

— Может, сбегать в Сирию и принести снега, чтобы охладить твое питье? — выкрикнул совсем молоденький солдатик.

— Не угодно ли тебе отведать перепелов или арбуза, хотя сейчас и не сезон?

— Или прикажи нам сокрушить твоих врагов! Всех этих филистимлян, хананеев, с кем там еще воевали иудеи? Ох, совсем забыл, никого из них больше не существует. Но не беда, можно подыскать им замену.

Некоторое время они продолжали таким образом дразнить своего пленника, но, не дождавшись от него никакой реакции, стали плевать в него со словами:

— Эй, ну сделай что-нибудь! Хоть скажи что-нибудь, трус!

Ответа не последовало.

Тогда один из стражников выхватил из рук Иисуса палку и принялся бить его по голове, крича:

— Хватит молчать, идиот! А ну скажи что-нибудь!

— Довольно! — приказал командир, — Разденьте его. Начнем.

Сорвав с него багряницу, солдаты отвели Иисуса к стоявшему в дальнем конце двора столбу, развязали руки и связали снова, так, что толстый столб оказался как бы в его объятиях. Затем его спину обнажили, и один из солдат с усмешкой взмахнул кованым бичом, многократно утяжеленным свинцовыми шариками, которые впивались в плоть, как зубы зверя.

По иудейским законам дозволялось наносить тридцать девять ударов, однако римляне не придерживались этого правила. Само число «тридцать девять» было установлено потому, что мало кто выживал после сорокового удара бичом. Поэтому для приговоренного к распятию бичевание могло обернуться кончиной, более скорой и милосердной, чем смерть на кресте. Эта казнь, самая мучительная, считалась у римлян и самой позорной. Свободных граждан Рима не распинали никогда, только рабов или преступников из числа покоренных народов, таких как евреи.

Мария не могла ни думать, ни чувствовать. Она видела все наперед, удары, кровь — но не смерть! Смерть Иисуса не являлась ей никогда, ни в одном из видений. Она повернулась к матери Иисуса, чувствуя, что должна подумать о ней. Да, все, что она сейчас в состоянии сделать для него, — это позаботиться о его матери.

Старшая Мария помертвевшими глазами взирала на экзекуцию во дворе, жестокое бичевание ее сына. Сейчас на ее лице не было привычного выражения доброжелательного спокойствия — не было ничего, кроме боли и всепоглощающей муки. Словно каждый удар, наносимый сыну, причинял матери вдвое больше страданий.

— Стоп! Хватит! Отвязывайте его и на Голгофу!

Иисусу снова развязали руки, оттащили от столба и направили к воротам, у которых выстраивались вооруженные солдаты. Один из стражников поднял с земли смятый хитон Иисуса, сорванный перед бичеванием, и набросил ему на спину.