Но его тело — что будет с ним? О нем надо позаботиться. Об этом до сих пор никто даже не подумал.

Необходимо найти гробницу. Надо провести подобающую церемонию. Подготовить тело к погребению. А у них ничего не готово. Они чужаки в этом городе, вдали от своих домов, они во всем, дажe в мелочах, зависимы от других людей. А сейчас они вдобавок фактически оказались вне закона, ибо были связаны с казненным преступником.

Эти толпы… собиравшиеся послушать его, теперь исчезли неизвестно куда, развеялись, словно пыль на ветру. Конечно, в Иерусалиме имелись уверовавшие, и они могли помочь, но сейчас все они пребывали в ошеломлении и растерянности. Между тем мед-лить было нельзя. Уже миновал полдень, а Закон запрещал оставлять казненных выставленными на обозрение после заката. Если о теле Иисуса никто не позаботится, его просто бросят псам.

К сидевшим на корточках солдатам подошел какой-то чиновник. Они встали, двое из них подошли к кресту Дисмаса, который хрипел, но еще дышал. Неожиданно один из них поднял дубинку и двумя сильными ударами раздробил несчастному голени. Тело туг же провисло вперед.

Дисмас пронзительно закричал от боли, но солдаты, не обращая внимания, уже направились к кресту другого повстанца.

— Нет! — взмолился тот. — Не надо!

Его мольба прервалась воплем, который он издал, когда солдат обрушил сокрушительный удар дубинки на его ноги.

— Порядок, к ночи оба сдохнут, — бросил солдат своему товарищу. поглядывая на небо, после чего они подошли к кресту Иисуса.

— А этот, по-моему, уже готов, — объявил второй солдат, — Можно сказать, повезло. — Он обошел вокруг креста, присмотрелся к распятому со всех сторон и кивнул. — Да, ему пришел конец.

— Надо удостовериться, — сказал другой и, недолго думая, ткнул Иисуса копьем в бок.

Иисус не шелохнулся. Из раны хлынула кровь. Мария, не выдержав, отвернулась. Это действительно был конец, такой, что ужаснее не придумать.

— Точно, готов, — подтвердил солдат. — Давай его снимем! Нам все равно ждать, когда эти испустят дух. Снимем сейчас, потом время тратить не придется.

— Лестница нужна, — буркнул его товарищ.

Он отправился за ней и, быстро вернувшись, приставил к столбу. Перекрестье открепили от столба и, медленно стравливая веревки, опустили. Это пришлось сделать, чтобы выдернуть глубоко вбитые гвозди. Тут требовался упор, с лестницы это не удалось бы.

Уже сейчас было видно, что руки Иисуса выглядели не так, как при жизни, кожа побледнела и чуть ли не приобрела прозрачность, Мария, смотревшая на них с ужасом, вдруг с неожиданной отчетливостью вспомнила видение, в котором он претерпел изменения и потом предстал перед ней полностыо преображенным — легким и полупрозрачным. Но то было преображение в славе и жизни, его невесомая фигура светилась, здесь же присутствовала лишь смертная бледность.

— Готово! — объявил римлянин, выдернув из рук гвозди.

Он отбросил их в сторону, и они с тяжелым стуком упали на каменистую почву. Затем солдаты сняли Иисуса с крестовины и положили на землю.

И тут мать Иисуса с криком боли и отчаяния устремилась к нему. Сотрясаясь от рыданий, она прижала к себе его голову, а потом подняла лицо к небу и издала пронзительный вопль. Солдаты отступили, оставив тело казненного его скорбящей матери.

— Сын мой, сын мой! — причитала мать Иисуса, приподнимая его, словно в надежде заставить шевельнуться, ответить ей.

Увы, обмякшее, слишком тяжелое для ее слабых рук тело осталось неподвижным.

Иоанн, памятуя, что именно ему Иисус завещал заботиться о ней, выступил вперед, в намерении как-то помочь и поддержать ее, но и сам ошеломленно застыл вблизи мертвого тела.