Каиафа, чье лицо выдавало крайнее напряжение, выступил вперед.

Каиафа! Мой злейший враг. Не так давно я клялась, что непременно изыщу возможность броситься на него с криком мщения на устах и с ножом в руке. Теперь я с удивлением обнаружила, что не чувствую ничего, кроме сожаления и сочувствия к этому заблудшему человеку. Нет, любовью к нему я не прониклась, но искренне печалилась о нем.

— Вас предупреждали, строго предупреждали, не так ли? — вознесся над нами глубокий, мощный голос Каиафы. — Мы повелели вам прекратить проповедовать именем этого человека. Но вы наполняете Иерусалим своим учением и хотите, чтобы кровь этого человека пала на нас.

И тут, неожиданно для себя, я услышала, как говорю в ответ:

— Мы обязаны повиноваться Господу более, чем людям.

— Мы свидетельствуем, что Дух Святой нисходит на повинующихся Ему, — поддержал меня Петр.

Синедрион сначала негодующе загудел, а потом разразился обвинениями и угрозами.

— Святотатство! Кощунство! Казнить их! — закричал кто-то, и его поддержало множество голосов тех, кто жаждал нашей смерти.

— Раз они так верны своему лжепророку, так пусть разделят его участь!

— Пусть умолкнут навеки!

— Погодите! — прозвучал уверенный голос, и вперед выступил один из членов синедриона, как мне сказали впоследствии, некий Гамалиил, уважаемый фарисей и известный знаток Закона. — Мужи Израиля, будьте осторожны с тем, что вы провозглашаете! Как вам известно, были и другие самозванцы, Февда и его четыреста мятежников, Иуда Галилеянин, другие. Каждый из них заявлял, что ему было явлено откровение и что он именно тот вождь, которого искал Израиль. Но все они погибли, и их сторонники рассеялись вместе с ними.

— Ну и что с того? — непонимающе уставился на фарисея Каиафа. — Конечно, мы знаем о них. Так и должно быть. Все самозванцы и еретики подлежат уничтожению, как и их последователи. К чему ты клонишь?

— К тому, что после гибели вожаков искоренять их учения не потребовалось, они сошли на нет сами по себе. Я предлагаю оставить этих людей в покое. Отпустить их. Если их движение от Бога, то Он защитит их, и все старания по искоренению этого учения все равно пойдут прахом. Если же не от Бога, то оно сгинет само, без нашего участия. Все очень просто. Ничего делать не надо. — Он помедлил, потом добавил: — Подумай: что, если они и вправду от Господа? Хочешь ли ты оказаться тем, кто чинит Ему препоны?

Каиафа застыл, окаменев от ярости. Он чуть не задохнулся от возмущения, когда же обрел способность говорить, заявил:

— Отлично! Но даже ты не можешь возражать против того, что они заслужили наказание за нарушение общественного спокойствия. Их подвергнут бичеванию.

«Как Иисуса! — такова была моя первая мысль. Затем пришла вторая: — О Боже, но ведь это жестоко и очень больно».

Храмовые стражники потащили нас на закрытый судебный двор, привязали к столбам и обрушили на наши спины безжалостные удары кнутов, таких же, какими бичевали Иисуса.

Боль была ужасающей, такой, какую я и вообразить себе не могла, хотя бичевание Иисуса видела собственными глазами. Боль, испытываемая при родах, тоже сильна, однако она связана с даром Божьим, и, когда роды проходят удачно, радость затмевает память о перенесенных страданиях, и им уже не придается никакого значения. Мне кажется, в данном случае происходило нечто подобное. Нас избили безжалостно, не только высекли, но надавали пинков, тумаков и тычков древками копий, а уж каждый хлесткий удар бича ощущался кожей как ужасный ожог. Однако мысль о том, что, стойко перенося страдания, мы утверждаемся в верности Иисусу, придавала нам сил и терпения.

Наконец экзекуция прекратилась.