Когда я в тот же вечер подробно рассказала обо всем виденном и слышанном на церковном собрании, мои обычно словоохотливые единоверцы растерянно притихли. Они еще не оправились после ужасных вестей из Рима, а тут новый удар: приказ покинуть Иерусалим, бывший нашим центром на протяжении тридцати лет, город, где умер и воскрес Иисус, и отправиться куда-то за Иордан. А куда именно? И почему, собственно говоря, все они должны принять на веру истинность моего видения? Большинство собравшихся здесь вообще не знали о моих прежних видениях или откровениях.

Кроме того, я должна была признать что одно давнее и ужасное видение, с устрашающей ясностью запечатлевшееся в моей памяти, так и не сбылось. Тогда я увидела, как на Галилейском море разразилось водное сражение между римлянами и повстанцами, столь яростное, что вода обратилась в кровь.

— Сам Иисус открыл мне то, что случится с Иерусалимом, — заявила я, — Все сказанное весьма определенно и недвусмысленно. Мне самой не хочется уходить, но я знаю, что должна повиноваться.

И я не лукавила. К своим шестидесяти с лишним (о, теперь мне кажется, что это была молодость!) я прижилась и укоренилась в Иерусалиме и необходимость сниматься с насиженного места и пускаться в трудное путешествие в поисках нового пристанища меня вовсе не радовала. Вдобавок, в то время, как на меня сыпались вопросы собратьев, я вдруг осознала, что мне придется не просто участвовать в этих поисках, а возглавить их. Ведь именно мне Иисус намеревался указать место.

— Некоторые из нас не смогут пуститься в дорогу, — возразил один старец. — У нас нет сил. Или средств.

Мне вспомнилось, как Лот спорил с Богом по поводу бегства из Содома, откладывая его до тех пор, пока не стало слишком поздно, и даже тогда исполнил указания лишь частично. Такова человеческая природа.

Я оглядела комнату, встревоженные лица единоверцев. Много ли осталось среди нас первых учеников? Иоанн, Матфей, Фаддей, славный щедрыми благодеяниями, Симон-зилот, ныне усохший, согбенный, едва способный поднять посох, не говоря уж о мече. Остальные разбрелись кто куда и были потеряны для нас, а возможно, уже расстались с жизнью вдали от дома. До нас доходили слухи, что Фома и Филипп удалились в Индию, а Андрей обосновался в Греции, но поручиться за это не мог никто.

— Мне было сказано, что идти должны все! — объявила я.

— А кто не пойдет?

— Те погибнут.

В этом мое видение сомнений не оставляло.

— Тогда мне суждено погибнуть, — сказал согбенный старец с трясущимися руками. — Мне все равно не выдержать дороги.

— В таком случае твоя мученическая кончина продемонстрирует силу любви к Господу, — вмешался Симеон, встав и заняв место рядом со мной. — И возможно, станет примером для других.

— И моя тоже. — На ноги поднялась старуха, вряд ли способная самостоятельно преодолеть большое расстояние.

По всей комнате старики и старухи стали медленно вставать на ноги и заявлять о готовности присоединиться к тем, кто решил пожертвовать жизнью.

— Мы не собираемся отговаривать тех, кто решит уйти, или задерживать их, ибо понимаем, что промедление подобно смерти, — промолвила одна древняя, сморщенная старуха. — Это было бы смертным грехом. — Она сделала паузу, тяжело, со свистом вздохнула, согнувшись чуть ли не пополам, и добавила: — Но сами мы избираем мученическую кончину и встретим ее с радостью.

Итак, мне выпало вести единоверцев в пустыню, как Моисею. Это была устрашающая задача, хотя группа моя стала гораздо меньше и гораздо послушнее. Люди целиком положились на Бога: они верили, что он направит нас на верный путь и защитит от опасностей.

Иерусалим бурлил.