— Потом его тело выдали братьям и сестрам, так что он хотя бы сподобился человеческого погребения, — угрюмо промолвил Симеон. — Его могила на склоне холма, близ Неронова ипподрома.

— А остальные? — спросил Матфей, заранее страшась ответа.

— Их побросали в общие могилы — тех, кому вообще достались могилы. Но они приняли смерть бестрепетно, как Маккавеи, за что будут почитаемы вечно.

— Остался ли теперь в Риме кто-то из наших, или тамошняя церковь полностью уничтожена?

— Ну, раз нашелся единоверец, приславший нам это письмо, значит, убили не всех. Но, увы, спастись удалось лишь немногим.

— Их мученическая кончина будет способствовать умножению наших рядов, — со слезами на глазах сказала Иоанна. — Многие захотят узнать, что же это за вера, которая порождает таких героев.

— Вряд ли, если эта вера будет преследоваться, — возразил один юноша. — Люди, в большинстве своем, трусливы.

— А трусы нам и не нужны! — заявила Иоанна. — Пусть отсиживаются по углам.

— Нет! — подала я голос, вставая и обращаясь ко всем. — Разве сами мы не ведаем страха? Разве сам Петр не отрекался от Иисуса? Дело не в том, что мы герои, а в том, что вера помогает преодолеть собственную слабость и несовершенство. Поэтому я говорю: пусть приходят и трусы. Я сама труслива, хотя мне удается это скрывать.

— Павел тоже казнен, — выдал Симеон известие, которое приберег напоследок. — После стольких лет тяжбы его все же обезглавили в Риме. Тоже по приказу Нерона.

— Нет! — воскликнули разом несколько голосов.

Павел столько раз обманывал смерть, что казалось невозможным, чтобы она забрала его.

Десять лет назад иудейские ревнители благочестия потребовали его казни за то, что он, проводя христианские молитвенные собрания в храме, якобы оскверняет святое место неподобающими ритуалами. Однако он, воспользовавшись тем, что имел римское гражданство, доказал свою неподсудность синедриону и потребовал рассмотрения его дела римским судом. Дело тянулось, передавалось из инстанции в инстанцию, но в конечном счете дошло до императора. Увы, именно тогда, когда император обрушил свой гнев на христиан.

— Он всегда знал, что это может случиться, — вздохнул Матфей. — В его послании к Тимофею говорилось: «Ибо я уже становлюсь жертвою и время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил. А теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь».— Старик закашлялся. — Подходящая эпитафия. Хорошо бы и нам заслужить такую же.

Гонения оголяли общину, смерть забирала лучших из нас. Ушли Иаков Праведный, Петр, Павел. Кому предстояло стать следующим?

Казалось Симеон сегодня уже огорошил нас всем, чем только возможно, но нет, последняя новость, сокрушительная, как удар молота, исходила от синедриона. Симеон огласил его решение.

— Со вчерашнего дня в храме более не производятся жертвоприношения в честь императора.

Ежедневные жертвоприношения, не императору, но в честь императора, производились уже более века и символизировали признание еврейским сообществом верховной власти Рима. Каноны иудейской веры не позволяли совершать жертвоприношения человеку, но ничто не мешало почтить его, принеся жертву в его честь. Таким образом достигался компромисс. И вот…

— Алтарь пуст, — сказал Симеон. — Огонь жертвенника погашен. Сегодня там не совершалось ни жертвоприношений, ни молитв.

— Это война, — вздохнул Матфей.