— У меня больше нет цели, — прошептал он, не осознавая, что произносит эти слова вслух.

— Я тебе ее укажу. — Эврар погладил плечо Уилла своей изуродованной рукой. — Большую цель. Огромную.

Все утро в зале собраний капитула топили две железные печки, чтобы хоть немного прогнать ноябрьскую стужу. Но к началу церемонии посвящения древесный уголь в них весь выгорел. Серый дневной свет проникнуть сюда не мог, окна покрывали тяжелые гобелены.

Ежась от холода, Уилл снял черную тунику. Протянул стоящему рядом клирику. Затем снял сапоги, стараясь не морщиться, когда голые ступни коснулись каменного пола. Отстегнул пояс с фальчионом. Наконец сбросил нижнюю рубаху, чувствуя спиной людей, сидящих позади него. Хотя освещение в сводчатом зале было тусклым, они все равно могли увидеть перечеркивающие спину тонкие белые полосы там, где Эврар прошелся когда-то хлыстом. Уилл глянул на капеллана. Тот стоял, ссутулившись, на помосте, повернув к нему изможденное лицо. Готовил священные сосуды. Неужели это тот самый безжалостный человек, который высек его шесть лет назад? За Эвраром в похожем на трон кресле, высеченном из белесого камня, восседал инспектор. Он выглядел усталым. На помосте стояли еще два рыцаря.

Уилл протянул рубаху клирику и встал перед алтарем. Одетый лишь в одни рейтузы, освещенный слабым светом факела, он вдруг ощутил себя одиноким, как никогда в жизни.

Клирик двинулся прочь, унося его старую одежду, а Уилл, на мгновение оглянувшись, встретился взглядом с Робером, сидевшим рядом с Гуго на одной из передних скамей. Рыцарь дружески улыбнулся, и Уилл повернулся к алтарю, чувствуя, как ощущение одиночества начинает постепенно рассасываться. Эврар воскурил в кадиле ладан, призвал к тишине и подал знак Уиллу опуститься на колени. Уилл неожиданно растерялся, не зная, что должен говорить и делать во время церемонии. Ведь другие зубрили нужные слова во время ночного бодрствования. У него сейчас не нашлось времени даже задуматься, потому что тут же поднялся со своего кресла инспектор и обратился к нему глубоким звучным голосом:

— Уильям Кемпбелл, сын Джеймса, во время бодрствования ты смог все как должно обдумать, и потому ответь сейчас: желаешь ли ты принять рыцарскую мантию, зная, что сим отбрасываешь прочь от себя все мирское и становишься истинным и смиренным слугой всемогущего Бога?

— Желаю, — ответил Уилл.

И начал давать обет.

Оказалось, он с поразительной четкостью помнит все произнесенное юношей-сержантом в Нью-Темпле, за посвящением которого они с Саймоном наблюдали из кладовой. Побуждаемый Эвраром, Уилл повторил все положенные слова. Сказал, что предан католической вере, и зачат в законном браке, и не давал обета другому ордену, и у него нет невыплаченных долгов. В горле все горело, в груди саднило, но он твердо заявил о телесном здоровье.

Один из рыцарей спустился к нему и протянул устав Бернара де Клерво, открытый на первой странице.

— Читай. Если не понимаешь, тебе переведут.

Уилл вгляделся в написанный поблекшими чернилами латинский текст.

— «Господь Бог, вот я пред очами твоими и пред сими добрыми братьями, присутствующими здесь, прошу ввести меня в их орден, под его покровительство, ибо желаю быть слугой и рабом ордена тамплиеров, отречься от своей воли, подчиняясь лишь воле Божьей».

Уилл поклялся выполнять устав ордена, блюсти целомудрие, пребывать в бедности, быть послушным. Когда он распростерся перед алтарем просить Божьего благословения, а также Девы Марии и всех святых, с помоста сошел второй рыцарь, извлек из ножен меч. Тускло сверкнуло направленное на него лезвие.

— Целуй этот клинок и прими ношу, возложенную на тебя. Ты будешь защищать истинную веру от врагов и в час испытаний отдашь за нее жизнь.

Уилл коснулся губами клинка, затуманив его дыханием.