Та ссора мамы с отцом, которую подслушала Сэди. Подозрения Джека Смита, который сказал, что я родилась под программой защиты свидетелей. Странные звонки Чарлы из тюрьмы. Сумасшедшая история Розалины. Таинственный Энтони Марчетти. Эл Адамс и визитная карточка в моей руке. Я погладила пальцем выпуклую эмблему.

Уильям Тревис МакКлауд.

Твой отец говорит, что защищает тебя.

Те же слова. Не тот отец.

Папа рисковал жизнью ради совершенно чужих ему людей. Я видела, как он это делает. И не знала, что я тоже ему чужая.

* * *

Палец миновал рентген в аэропорту без малейших осложнений, а вот с маникюрными ножничками за восемь баксов пришлось расстаться.

— Ты что-то мрачная, — заметил Хадсон, засовывая сумку с моим ноутбуком на полку над нашими сиденьями. — Ты и двух слов не произнесла после выезда из отеля. Кроме «твою мать», когда попрощалась со своими ножничками.

Я не сказала Хадсону о том, что уходила из отеля на встречу с Элом Адамсом. Хотела рассказать, но знала, что он будет в ярости. Свой же вечер Хадсон описал как пустую трату времени. Два часа он ждал, когда появится адвокат Луи, а потом тот посоветовал Луи не отвечать на бо́льшую часть вопросов.

— Я просто устала, — сказала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы стянуть одеяло, лежавшее на верхней полке у самой стены.

Хадсон жестом пригласил меня на место у окна, я устроилась поудобнее и закрыла глаза. Искрящаяся энтузиазмом стюардесса начала свое шоу, напомнив мне старый выпуск «Субботней ночи» с Тиной Фей. Мои мысли свободно дрейфовали.

Память — такая забавная штука.

Перспектива еще забавнее.

Теперь я знала, почему мама одевала нас как мальчишек и коротко стригла нам волосы.

Почему она назвала девочку странным именем Томми.

Почему закрашивала свою приметную седую прядь.

Почему устроила тайное убежище от грозы в нашем шкафу.

Почему любила нашего отца и вышла за него замуж.

И почему человек, которому я доверяла больше всех в мире, хранил от нас ее секреты до самого последнего вздоха.

Хадсон листал иллюстрированный спортивный журнал, а я наслаждалась видом на великолепный оранжево-золотой закат, устроивший частное шоу для всех пассажиров левого крыла самолета. Я ощутила, как что-то мягко сжимает мое колено, опустила взгляд и увидела большую ладонь Хадсона, предлагающую утешение. Я подумала о возможности признаться ему во всем, пока мы парим над землей. Но вместо этого просто накрыла его руку своей и оставила ее там.

Каждое «почему» в моем списке отдавалось болью. Нужно прекратить подсчитывать предательства, иначе я просто сойду с ума. Нужно перестать просеивать воспоминания, иначе я начну представлять себе и то, чего не было.

В колледже я изучала гражданское дело двадцатилетней девушки, которая заявила, что «восстановила» воспоминание о своем детском преподавателе музыки. Сказала, что образ того, как он стоит за ней, ладонями сжимая ее груди, пока она играет пьесу Бетховена «К Элизе», появился в ее памяти, когда она десять лет спустя принимала душ. В ходе дела всплыли истории шестнадцати молодых людей, ставших в детстве свидетелями убийства родителей.

Воспоминания об убийстве жгли как клеймо, навсегда впечатавшись в материю их мозга. И ни один из них, каким бы маленьким ни был на момент происшествия, не забыл того, что случилось. Многие до сих пор описывали ужас вплоть до мельчайших подробностей. Ужасные моменты запоминают все без исключения. К сожалению, это касается только ужасных моментов.