Феррера должна была беседовать с Анхелом Зарриасом после Фалькона. Они стояли перед стеклянным смотровым окном, глядя на него. Он сидел за столом в белой рубашке с длинными рукавами, сложив ладони и не отрываясь глядя на дверь. Он выглядел спокойным. Фалькон почувствовал себя слишком уставшим для того, чтобы с ним бороться.

– Вы увидите, что Анхел Зарриас – очень обаятельный человек, – предупредил Фалькон. – Особенно ему нравится общаться с женщинами. Я не очень хорошо его знаю, потому что он из тех, кто держит тебя своим обаянием на расстоянии. Но за всеми их действиями должен стоять какой‑то реальный человек. Фанатик, который и стал главной пружиной заговора. Вот до кого мы хотим добраться, а когда мы до него доберемся, мы хотим выставить его на всеобщее обозрение, и пусть это длится как можно дольше.

– И как вы собираетесь это сделать? – поинтересовалась Феррера. – Он же, можно сказать, ваш зять.

– Я кое‑чему научился у Хосе Луиса. – Фалькон кивнул на комнату, где сидел Риверо и куда только что вошел Рамирес.

– Тогда я буду наблюдать за вами обоими, – пообещала Феррера.

Анхел Зарриас поднял глаза, когда Фалькон открыл дверь. Он улыбнулся и встал.

– Рад, что ты пришел, Хавьер, – проговорил он. – Так рад, что ты пришел. Ты говорил с Мануэлой?

– Я говорил с Мануэлей, – ответил Фалькон. Усевшись, он не стал включать записывающую аппаратуру и проводить обычную процедуру представлений. – Она очень рассержена.

– Что ж, люди по‑разному реагируют, когда их близких людей арестовывают среди ночи по обвинению в убийстве, – промолвил Зарриас. – Вполне могу себе представить, что некоторые из‑за этого сердятся. Не знаю, как бы я сам чувствовал себя на ее месте.

– Она была рассержена не из‑за твоего ареста, – сказал Фалькон.

– Она довольно свирепо обошлась с твоими ребятами, – заметил Анхел.

– Это после того, как я с ней поговорил, она… впала в необузданную ярость, – сказал Фалькон. – Думаю, это верное описание.

– Когда ты с ней говорил? – взволнованно‑озадаченно спросил Анхел.

– Сегодня, часа в два ночи, – ответил Фалькон. – К тому времени она уже оставила у меня на мобильном около пятидесяти посланий.

– Разумеется… Это в ее духе.

– Как ты знаешь, иногда с ней страшновато иметь дело, когда она взвинчена, – заметил Фалькон. – Я не мог просто сообщить, что ты арестован по подозрению в убийстве, и отключиться. Ей обязательно надо было узнать, кто, где и почему.

– И что же ты ей сказал?

– Я вынужден был рассказать ей лишь часть, так как, разумеется, тут есть законодательные ограничения, но, могу тебя уверить, я сказал ей только правду.

– И какую же «правду» ты ей поведал?

– А вот это ты должен сказать мне, Анхел. Ты – тот, кто совершил преступление, я – тот, кто задает вопросы, а между нами – правда. Идея в том, чтобы в ходе беседы мы постепенно добрались до самой ее сути, но это не мое дело – говорить тебе о том, что, по моему мнению, ты совершил. Это твоя работа.

Наступило молчание. Зарриас посмотрел на выключенную аппаратуру. Фалькон с удовольствием отметил, что он смутился. Он наклонился, включил запись и представил участников допроса.

– Почему ты убил Татеба Хассани? – спросил он, откидываясь назад.

– А если я скажу, что не убивал его?

– В рамках этого допроса мы можем для удобства считать, что между убийством и заговором с целью совершения убийства нет разницы, – проговорил Фалькон.